Эмоциональная регуляция. Научные методы повышения устойчивости - Итан Кросс

наших щеках, как бы мы ни пытались увернуться. Она терпеть не могла дураков. Когда кто-нибудь мешал ей, она восклицала свое любимое: «Вот мерзавец!» Она не получила формального образования, но обладала мудростью, позволявшей ей умело ориентироваться в окружающем мире. Думаю, учитывая ее прошлое, ей пришлось стать мудрой.

И дома всегда она держала больше еды, чем мы могли съесть. Она знала, что такое голод, и, вероятно, поэтому ей хотелось, чтобы у меня пищи было в изобилии. Когда после школы я заходил к ней, на столе уже стояли изысканно приготовленные блюда и она настойчиво заставляла меня их есть (неудивительно, что я рос довольно упитанным ребенком). До сих пор я не пробовал еду мишленовского уровня, которую можно было бы сравнить со сладостью карамелизированного лука в шариках из мацы, идеально контрастировавшую с солоноватостью домашнего куриного бульона, или со сладко-пряным лапшевником, щедро сдобренным кусочками ананаса.

Она растила меня как вторая мама и изо дня в день показывала мне свою любовь. Но и спуску не давала: была тверда как кремень. И никогда не говорила о войне. Кроме одного дня в году.

Каждый год, одним осенним воскресным днем, мама забирала меня с футбольной тренировки, еще одетого в грязную форму и бутсы, и везла на собрание, посвященное памяти жертв холокоста[4]. Его устраивали бабушка и дедушка вместе с другими выжившими. Именно там я впервые услышал бабушкин рассказ о времени, что они провели в лесу, о многих днях пути без еды, о том, как она пережила зиму в тонком платье и пальто. Именно там она впервые поведала при мне, как узнала, что ее мать, бабушка и младшая сестра были зверски убиты во рву рядом с городской площадью. Говорила она и о том моменте, когда осознала, что слова, торопливо произнесенные на прощание ее отцом в доме, где они прятались, станут последним, что она от него услышала.

Сидя в жаркой синагоге, где проходили встречи, на жесткой деревянной скамье, придуманной, по моему глубокому убеждению, чтобы вызывать у людей дискомфорт в соответствии с еврейским законом, я представлял себе, как бы себя чувствовал, случись такое со мной. Страх перед неизвестностью, тревога оттого, что на тебя охотятся, поднимающийся изнутри гнев из-за предательства, невыразимое горе от потери близких.

Это не совсем то, чем ребенку хотелось бы завершить воскресный день после футбола с друзьями.

Но по-настоящему меня поражали слезы бабушки. За исключением этого дня, я никогда не видел, чтобы она плакала или выказывала грусть. Но раз в год наступал день, когда выплескивались все ее накопившиеся чувства. И по мере того, как она рассказывала свою историю, глаза ее наполнялись слезами. Мои бабушка и дедушка рыдали, даже, можно сказать, выли. Я считал их образцами сдержанности, и оттого их необузданные эмоции шокировали меня еще сильнее.

То, что я услышал от бабушки и дедушки, вызывало у меня массу вопросов: как они смогли вынести такие зверства, уцелеть и прожить нормальную счастливую жизнь, в то время как многим другим этого сделать не удалось? Как они справились с травмой, полученной от того, что пережили? И почему они целый год таили все чувства внутри, позволяя им выплеснуться в один-единственный день?

Однажды за ужином я, тогда уже ученик средней школы, наконец дал волю долго сдерживаемому любопытству.

«Бабби, — сказал я, используя нежное обращение к бабушке на идише, — почему ты никогда не говорила со мной о том, что происходило во время войны?»

Выслушав мой вопрос, она долго молчала. В кухне воцарилась необычная тишина, а я пристально смотрел на нее, ожидая ответа. Наконец бабушка произнесла: «И-тан, — она плохо выговаривала мое имя из-за сильного восточно-европейского акцента, — дорогой, не спрашивай “почему”».

Что-то в таком духе она говорила всякий раз, когда я донимал ее расспросами о войне. «Потому что потому все кончается на “у”» — вот одна из ее любимых присказок.

Бабушка едва говорила по-английски, но каким-то образом выучила именно это выражение и превратила его в свою личную мантру. Я понимал, что она имела в виду: иногда на вопрос нет ответов и искать их — только умножать страдания. «Почему» — лишь источник боли. Оставь все как есть, заканчивай домашнюю работу, иди кататься на велосипеде с друзьями. Цени жизнь, которая у тебя есть.

Однако вопросов у меня становилось все больше. По мере взросления я стал внимательно наблюдать за тем, как люди проявляют эмоции. Я начал интересоваться не только историей бабушки и дедушки, которые испытывали трудности с их выражением, но и более типичным опытом других людей, сталкивающихся с проблемами в этой области, включая и себя самого.

Почему мой отец, обычно такой терпеливый и эмпатичный, на дорогах Нью-Йорка превращается в буйнопомешанного (к ужасу и смятению его сына, сидящего на заднем сиденье)? Была ли его одержимость трансцендентальной медитацией средством, которое он случайно нашел для борьбы с неконтролируемой вспыльчивостью за рулем?

Почему моя подруга Эми зацикливалась на том, попадет ли она в число лучших студентов колледжа, если это только еще больше ее расстраивало? И почему она думала, что постоянное обсуждение ее тревог и опасений в каждом разговоре со мной чем-то ей поможет?

Почему я сохранял хладнокровие на футбольном поле, но, когда в старшей школе я собирался пригласить девушку на свидание, у меня начинал болеть живот? Почему я нуждался в ободрении отца и приятелей, чтобы набраться смелости позвонить ей?

В колледже я видел, как мои близкие друзья — яркие ребята и лучшие ученики старшей школы — прибегали к алкоголю, чтобы справиться с синдромом самозванца, который появился у них на первом курсе. Я был свидетелем того, как мой родственник-атеист ударился в религию, чтобы пережить всепоглощающее горе из-за потери жены.

Казалось, мы все брели, спотыкаясь, иногда случайно наталкивались на какое-нибудь временное решение, помогающее совладать с эмоциями. Порой наши импровизированные методы срабатывали. Порой — только усугубляли проблемы. Все попытки выглядели бессистемно, непродуманно, обособленно и неэффективно.

Что делает человек, когда перед ним встают подобные вопросы? Совет моей бабушки все эти годы был прост: держись в стороне и не спрашивай «почему».

Перенесемся на тридцать пять лет вперед. Я уже профессор Мичиганского университета, где создал и возглавил Лабораторию по исследованию эмоций и самоконтроля. Она специализируется на том, что задает вопрос «почему» в отношении эмоций.

Могу представить, как бабушка в некотором изумлении неодобрительно качает головой.

Еще относительно недавно[5] научное сообщество демонстрировало такое же отношение к эмоциям, как и она: традиционно чувства, настроение