Эмоциональная регуляция. Научные методы повышения устойчивости - Итан Кросс

Итан Кросс

Эмоциональная регуляция. Научные методы повышения устойчивости

Информация от издательства

Оригинальное название:

Shift: The New Science of Managing Your Emotions So They Don’t Manage You

На русском языке публикуется впервые

Кросс, Итан

Эмоциональная регуляция. Научные методы повышения устойчивости / Итан Кросс; пер. с англ. Л. Головиной. — Москва: МИФ, 2026. — (Идея, которая меняет жизнь).

ISBN 978-5-00250-826-6

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © 2025 by Ethan Kross

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

Посвящается Бабби — за то, что (непреднамеренно) научила задавать вопрос «почему», маме — за то, что всегда была рядом, и Ларе, Майе и Дэни… за все остальное

Введение. «Почему» — вопрос с неоднозначным ответом

Когда дверь дома распахнулась и ворвались солдаты, Дора поняла, что возможность впервые за несколько месяцев поесть горячей пищи оказалась, по сути, ловушкой[1].

Стояла зима 1943 года. Дора Кремин и ее парень Иззи жили в заснеженных лесах в окрестностях Эйшишек[2] — города, который тогда принадлежал Польше. Молодая пара чуть за двадцать. До войны все у них сводилось к семье, общине, пятничным ужинам с музыкой и играми — обычная история для маленького городка. А потом появились нацисты. Они приехали на мотоциклах. Они сказали местным евреям, что все будет нормально, что все они будут работать вместе, сосуществовать. Но очень скоро все пошло совсем иначе: желтые звезды, принудительный труд, мародерство, на людей устраивали облавы, сгоняя их, как скот.

Однажды на рыночной площади, где Дора в детстве покупала яйца и сыр, ее вместе с семьей, друзьями и соседями, которых она знала всю жизнь, выстроили в шеренгу на расстрел. Каким-то образом Иззи уговорил одного из охранников-поляков, знакомого ему еще до оккупации, позволить ей сбежать.

И она сбежала.

Ее сестре, зятю и Иззи также удалось выбраться из Эйшишек. Вчетвером они, после коротких остановок в многочисленных гетто, вместе с маленькой группой других евреев нашли убежище в лесу. Здесь они присоединились к отряду партизан — бойцов сопротивления. Снег был такой глубокий, что никто не мог покинуть бункер: все понимали, что нацисты заметят следы, найдут их и расстреляют. Они пекли картошку, не выходя на улицу. Они выжили. Потом до них дошел слух: нацисты охотятся за партизанами. Они уже близко.

Люди покинули бункер. Они жили в лесу, спали в сараях, хлевах и конюшнях среди лошадей и коров, пробираясь туда с темнотой и уходя до рассвета, чтобы их не заметили. Они слышали, что некоторые евреи платили местным крестьянам за то, чтобы те спрятали их на одну-две ночи, накормили и дали кров. Но крестьяне брали только золото. А у Доры и Иззи золота не было.

Они встретили фермера, знавшего семью Доры еще до войны. Оборванные, они пришли к нему с мольбой пустить их на ночлег. «Стоит зима, — говорили они, — и нам некуда идти». Он согласился приютить их до весны и вырыл неглубокую землянку — в такой обычно держали домашних животных[3]. Почти каждый день он приносил им еду. Но однажды ночью он пришел с пустыми руками и позвал их наружу.

«Пойдемте ко мне, — сказал он. — Я приготовил обед для всех вас».

Замерзшие, истощенные, обессилевшие люди были до смерти рады выбраться из убежища и в первый раз за много месяцев оказаться в настоящем теплом доме. Они сели за стол и приступили к совместной трапезе. Комфорт, еда и ощущение близости пробудили воспоминания о многолюдных пятничных обедах, которые устраивались до войны, воспоминания, уже отошедшие в далекое прошлое. Хотя эти семьи не были зажиточными, их дни тогда были полны любовью, добротой и общими радостями. На несколько мгновений они почувствовали, что вернулась та жизнь, согретая теплом друзей и близких, жизнь, из которой их так жестоко вырвали.

А потом все случилось невероятно быстро.

Дверь распахнулась, кто-то открыл по ним огонь, и, прежде чем Дора опомнилась, комната погрузилась во тьму. Прогремело еще несколько выстрелов, пока она металась, отчаянно пытаясь выбраться. Позднее Дора узнала, что вооруженные люди были из антиеврейской польской милиции и что один еврей из их группы специально вырубил свет, схватил ружье и убил милицейского командира. Подстегиваемые волной адреналина, мужчины выбрались из дома через окна, а Дора с сестрой заползли под большую печь, где зимой жили куры. Девушки держались за руки и старались не дышать.

Позже той ночью, в темноте, они незаметно вылезли через окно. Когда они наконец нашли своих мужчин, оказалось, что Иззи пробили голову прикладом винтовки. Его лицо заливала кровь, но он был жив. Дора увидела, что кровь на его коже замерзла.

Они медленно, с трудом пробирались через зимние поля от фермы к ферме, от амбара к амбару, от одного возможного врага к другому, вынужденные просить крова. Каждый раз они шли на риск, доверяя чужим людям. Но все, что им оставалось, — молиться о том, чтобы их не предали. Молиться о том, чтобы выжить.

История о ловушке, куда угодили Дора и ее семья, может показаться эпизодом из очередного голливудского блокбастера о Второй мировой войне, но это не так. Она рассказывает об обычных людях, которые оказались в необычных обстоятельствах и которых я очень хорошо знаю.

Дора и Иззи — мои бабушка и дедушка. После войны они без гроша в кармане эмигрировали в Литву, там поженились, и Дора родила мою маму. Потом они перебрались в Израиль и, наконец, достигли Бруклина и поселились в районе Канарси, где я вырос.

У нас с бабушкой сложилась особенная связь. Она жила в дюжине кварталов от дома моего детства и присматривала за мной, когда я приходил из школы. Я помню, как она сидела на своем крыльце и следила, как я катаюсь на велосипеде по тротуару, наказывая не уезжать слишком далеко. Миниатюрная — 145 сантиметров в свои лучшие дни, — она тем не менее была сильной личностью. Каждый день она красила губы ярко-красной помадой и преследовала нас поцелуями, которые я называл «отвяжись от меня», запечатлевая их на обеих