Карл Витте, или История его воспитания и образования - Карл Витте

Вот чего я хотел! И ничего другого! И для этого я сразу же после рождения Карла обратился с просьбой к своему дорогому, ныне покойному, учителю Гедике и к аббату монастыря Святой Девы Марии в Магдебурге Шеве, бывшему свидетелем его крещения, написав, что оба они в строгом смысле являются соотцами Карла и потому, если вдруг со мной что-нибудь случится, чтобы они продолжили занятия с моим сыном.

Оба они восприняли моё обращение благосклонно и выразили полное своё согласие. А вскоре после этого Гедике сказал мне:

— Как только вы увидите, что ваш мальчик готов и желает покинуть дом, сразу же отправляйте его ко мне! Я с удовольствием вступлю в права отцовства и приму его как своего сына, поскольку с удовольствием работал и с его отцом ещё при основании моей тогдашней гимназии.

Я затеял это, с одной стороны, на случай моей ранней смерти, а с другой — если бы моя любимая идея сделать из мальчика выдающегося учёного не исполнялась. Однако — человек предполагает, а Бог располагает! Оба эти человека умерли вскоре один за другим. Гедике ушёл в расцветет своих лет, когда мой сын ещё даже не начал разговаривать. Шеве, поскольку был ещё не стар, дожил до тех дней, когда моё искусство воспитателя уже принесло плоды, которых и он, и я ожидали.

Глава 8. Как мой сын стал молодым учёным

Это произошло совершенно естественным образом. И если прав мой друг Глобиц, знающий меня лучше, чем кто-либо другой, то этому и не надо было помогать. Несмотря на средние способности сына и на то, что я всегда был против раннего скороспелого развития, основы его превращения лежат в том воспитании, которое он получил — и это столь же неизбежно, как то, что мяч, пущенный с более высокой части стола, скатится к его низкой стороне.

Не утаю и тот факт, что тогда я был не очень-то сведущ в человеческой природе, её возможностях и совершенствах. Я руководствовался только тем, что я знал и что видел вокруг себя. Со временем, конечно, мне пришлось заняться проблемами человеческой природы гораздо глубже и плотнее.

И оказалось, что возможности её огромны, гораздо больше, чем мы можем себе представить! Но этого почти невозможно увидеть при так называемом правильном воспитании. Обычный метод воспитания это огромная тяжелая ломовая телега, которая сама себя не может вытащить из болота или, наоборот, телега, несущаяся на всем скаку. Учитывая огромное количество средних — или, скажем точнее, плохо подготовленных умов — телега эта ни в том ни в другом случае не может добиться ничего. Неподготовленные умы подобны слабым странникам, бредущим рядом с телегой и верящим в нее тем более, чем медленнее она двигается. Едва начнет телега набирать скорость, они пугаются, а когда двинется вскачь, то и вовсе остаются далеко позади нее.

Совсем иное дело легкая безопасная комфортабельная повозка! Без всякого усилия со стороны лошадей она запросто обгоняют еле плетущуюся телегу. Но будет очень глупо, если возницы телеги и повозки не станут обращать внимания друг на друга, презирать друг друга или мешать. У обоих есть свои цели и обе приспособлены к своим обстоятельствам. Обе окажутся незрелыми, если вдруг вздумают поменяться местами, и хотя бывают такие случаи, но они очень редки. Возница телеги поедет побыстрее на легком склоне, а среди песка, на болоте или в камнях возница повозки поедет помедленней. Это так, и только дурак будет вести себя по-другому.

Карл научился многим вещам, о которых в отношении детей редко кто задумывается, ещё на руках у матери и меня. Он узнал и научился называть ВСЕ вещи по всем комнатам. Сами комнаты, лестницы, сараи, баню, конюшню, сад, — всё от самого большого до самого маленького называлось ему много раз ясно и чётко, побуждая его ясно и чётко это повторять. Как только ему удавалось назвать вещь чётко и правильно, он поощрялся лаской или иным способом. Если же ему это не удавалось, то мы говорили серьезно и холодно: Мама (или папа), посмотри, Карл всё ещё не может произнести то или иное слово. Постепенно для него стало необходимым правильно называть все вещи и чётко произносить их. Никакого опасения заикания не было, ибо мы давали ему возможность проговаривать их медленно и никогда не прерывали. Он думал и говорил свободно, но он должен был сначала подумать и лишь потом правильно назвать слово.

Мы никогда не позволяли себе неразумную склонность многих родителей и нянек, которые, обучая детей языку, начинают говорить на так называемом «детском языке», который на самом деле есть тарабарщина. Никому не позволялось говорить «му» вместо «корова», «бее» вместо «овца», «аф-аф» при виде собаки и «мяу» при виде кошки Жестко возбранялись и основанные на этом пары: никаких «аф-собака», «мууу-корова» и пр. Всегда только четкое название животного. Уменьшительно-ласкательные слова допускались только в отношении молоденьких или маленьких представителей. Так, собачкой можно было назвать только щенка или совсем крошечную собаку. Но и тогда в первом случае мы дополняли слово пояснением «очень молодая собака», напоминая при этом, что так говорить правильнее. Во втором же случае мы предпочитали говорить просто «очень маленькая собака», указывая при этом, что ласкательно-уменьшительные слова несут в себе идею привлекательности предмета и удовольствия для называющего его этим словом.

— Когда ты шалишь и не говоришь или не делаешь то, что положено, — указывали мы ему, — разве мы зовем тебя Карлуша? Нет, ты знаешь, что в таких случаях ты всегда Карл, разве не так?

Мы тщательно наблюдали за этими различиями, и в его