О психологии бессознательного - Карл Густав Юнг

145

Именно на этой стадии лечение во многих случаях останавливается. Нет никакой возможности выбраться из тисков бессознательного, если только доктор сам не поднимется на субъективный уровень и предстанет в качестве образа. Но образа чего? В этом заключается самая большая трудность. «Ну что ж, – скажет доктор, – образом чего-то в бессознательном пациентки». На это она ответит: «Значит, я мужчина, вдобавок зловещий и очаровывающий, злой колдун или демон? Ни за что! Я не могу это принять, это чушь! Я скорее поверю, что это вы такой». Она права: абсурдно переносить такие вещи на нее. Она не может принять превращение в демона, как не может сделать этого и доктор. Ее глаза сверкают, на лице появляется злое выражение, проблеск невиданного ранее сопротивления. Я внезапно сталкиваюсь с опасностью мучительного недопонимания. Что это? Разочарованная любовь? Она чувствует себя обиженной, недооцененной? В ее взгляде кроется нечто хищное, нечто поистине демоническое. Может, она и правда демон? Или это я хищник, демон, а эта женщина, что сидит передо мной, – преисполненная ужаса жертва, которая отчаянно пытается защититься от моих злых чар? Все это, безусловно, нонсенс – фантастическое наваждение. К чему я прикоснулся? Какая новая струна звучит сейчас? И все же это длится мгновение, не больше. Выражение лица пациентки проясняется, и она говорит явно с облегчением: «Странно, но сейчас у меня было такое чувство, что вы затронули нечто, что я никогда не могла преодолеть в отношениях с моей подругой. Это ужасное чувство, что-то нечеловеческое, злое, жестокое. Я просто не могу описать, какое это необычное ощущение. Оно заставляет меня ненавидеть и презирать мою подругу, хотя я изо всех сил борюсь с ним».

146

Это замечание проливает свет на случившееся: я занял место подруги. Подруга побеждена. Лед вытеснения сломлен, и пациентка, сама того не осознавая, вступила в новую фазу своей жизни. Теперь я знаю, что все болезненное и плохое в ее отношениях с подругой перейдет на меня, как и все доброе, но это будет в яростном столкновении с таинственным Х, которым пациентка никогда не могла овладеть. Началась новая фаза переноса, которая, однако, еще не обнажает природу спроецированного на меня Х.

147

Одно несомненно: если пациентка «зациклится» на этой форме переноса, впереди ждет самое мучительное недопонимание, ибо она будет склонна вести себя со мной так, как она вела себя со своей подругой – другими словами, неизвестное X будет постоянно витать в воздухе и порождать двусмысленности. Это неизбежно приведет к тому, что она увидит демона во мне, ибо не может принять его в себе. Таким образом возникают все неразрешимые конфликты. А неразрешимый конфликт означает остановку жизни.

148

Или другая возможность: пациентка может использовать свой старый защитный механизм и просто игнорировать эту неизвестность. Иначе говоря, она снова может начать вытеснять нежелательный материал, вместо того чтобы удерживать его в сознании, что является необходимым и очевидным требованием всего метода. Однако это ничего нам не даст; напротив, теперь таинственное X угрожает со стороны бессознательного, а это еще более неприятно.

149

Всякий раз, когда появляется такое неприемлемое содержание, мы должны определить, является оно личным качеством или нет. «Волшебник» и «демон» вполне могут репрезентировать качества, сами названия которых мгновенно дают понять, что это не личные, не человеческие качества, а мифологические. Волшебник (колдун) и демон – мифологические фигуры, выражающие неизвестное, «нечеловеческое» чувство, которое охватило пациентку. Это – атрибуты, ни в каком смысле не применимые к человеческой личности. Тем не менее как интуитивные суждения они постоянно проецируются на окружающих в ущерб человеческим отношениям.

150

Эти атрибуты всегда свидетельствуют о том, что содержания трансличного, или коллективного, бессознательного проецируются. Личные воспоминания не могут объяснить «демонов» и «злых волшебников», хотя каждый из нас, конечно, когда-то слышал или читал о подобных вещах. Мы все слышали о гремучих змеях, но мы не называем гремучей змеей ящерицу или слепуна и выказываем соответствующие эмоции только потому, что нас напугало их шуршание. Аналогичным образом мы не станем называть нашего знакомого демоном, если только он в самом деле не оказывает на нас некое демоническое влияние. Однако если бы это влияние действительно было частью его личного характера, оно проявлялось бы во всем, а значит, этот человек и правда был бы демоном, своего рода оборотнем. Но это мифология, т. е. коллективная психика, а не индивидуальная. Пока через наше бессознательное мы причастны к исторической коллективной психике, мы естественно и бессознательно живем в мире оборотней, демонов, волшебников и т. д., ибо таковы фигуры, которые все прежние эпохи наделяли невероятной аффективностью. Равным образом мы говорим о богах и дьяволах, спасителях и злоумышленниках; однако было бы абсурдно приписывать эти потенциальности бессознательного себе лично. Следовательно, абсолютно необходимо провести четкую грань между личными и безличными атрибутами психики. Это, разумеется, отнюдь не опровергает существования содержаний коллективного бессознательного; я лишь хочу подчеркнуть, что как содержания коллективной психики они противопоставлены индивидуальной психике и отличны от нее. Необразованный люд, естественно, никогда не отделял эти вещи от индивидуального сознания, ибо боги и демоны рассматривались не как психические проекции и, следовательно, как содержания бессознательного, а как самоочевидные реалии. Лишь в эпоху Просвещения мы обнаружили, что боги на самом деле не существуют, а являются проекциями. Тем самым с богами было покончено, но не с соответствующей им психической функцией: она погрузилась в бессознательное, и люди оказались отравленными избытком либидо, который прежде находил выход в культе божественных образов. Девальвация и вытеснение такой сильной функции, как религиозная, разумеется, имеют серьезные последствия для психологии индивида. Бессознательное, непомерно усиленное притоком либидо, начинает оказывать мощнейшее влияние на сознательный разум через свои архаические коллективные содержания. Период Просвещения, как известно, закончился ужасами Французской революции. Сегодня мы вновь переживаем подъем бессознательных деструктивных сил коллективной психики. Результатом стало массовое убийство беспрецедентных масштабов[71]. Именно к этому и стремилось бессознательное. Предварительно его позиция была безмерно усилена рационализмом современной жизни, который, обесценив все иррациональное, низвергнул функцию иррационального в бессознательное. Но как только эта функция оказывается в бессознательном, ее действие приобретает опустошающий характер, подобно неизлечимой болезни, очаг которой не может быть уничтожен, ибо он невидим. В этом случае и индивид, и вся нация вынуждены проживать иррациональное в своих собственных жизнях, вплоть до посвящения их высочайших идеалов и ума выражению его безумия в самой совершенной форме. То же самое, только в миниатюре, мы видим в нашей пациентке, которая бежала от образа жизни, казавшегося ей