Тепло светлячков. О маленьких чудесах, что делают жизнь полной - Цзинь Юйцзян

— Я уже постирала, просушила и даже прогладила ее. Сейчас она еще будет велика, но лет через пять лет как раз подойдет. Не знаю, доживу ли я, и решила заранее связать внуку эту вещь, на память.

— Ай, бабушка, ну что ты такое говоришь! Что за печальные мысли? Ты ведь отлично себя чувствуешь! Ну посмотри, много ли найдется восьмидесятилетних бабушек, которые могут связать такую кофточку? У тебя светлая голова, ловкие руки и зоркие глаза, ты еще лет двадцать с нами будешь!

— Вот напугала! Это ж я тогда буду не бабушкой, а каким-то древним духом!

Она рассказала, что сейчас вяжет еще и комплект для новорожденного, который малыш сможет носить с первых дней. Она сделает сразу два, на смену. И на сей раз взяла не зеленую пряжу, а белую, потому что знает, что именно этот цвет мне нравится.

Бабушка и правда очень меня любит, она запоминает все, что я когда-либо говорила. Часто ее упорство и настойчивость бывают непонятны другим, ее называют старомодной или слишком упрямой. Но ради меня бабушка меняется. Это как волшебство, которое способно победить другое волшебство, ведь никто, кроме меня, не станет говорить с ней так: и шутить о том, что ей приятно слышать, и в то же время деликатно затрагивать тягостные для нее темы.

Вообще-то, бабушкина любовь всегда выражалась самым простым и искренним образом: я хочу сделать для тебя что-то хорошее, хочу заботиться о тебе по-своему. Неважно, понравится ли тебе это: я верю, что да, и потому буду настаивать.

Возможно, ее способ выражать любовь покажется другим слишком тяжелым. Но она не кривит душой, у нее всегда были самые добрые намерения, и я понимаю ее. Тем, кто не умеет говорить о любви нежными словами, просто нужен кто-то нежный, кто растопит их суровость.

Бабушка вовсе не потому вяжет нам свитера, что жалеет денег на покупку, нет, она делает это из любви. Она связала одежду четырем поколениям нашей семьи: дедушке, папе, мне и теперь моему ребенку. Через эти вещи она передает нам всем свою любовь. В детстве я носила ее свитера, потом их донашивали мои младшие братья и сестры. А теперь одежду моего ребенка будут носить их дети. Так и передается вся она из поколения в поколение. И это именно то, чего бабушка хочет больше всего. Это дает ей ощущение признания и нужности, наполняет счастьем.

Я верю, что так поступает не только она. В Китае тысячи и тысячи семей, где дедушки и бабушки точно так же по-своему любят тех, кто им дорог. Возможно, они не поспевают за стремительным ритмом нашего времени, но все равно надеются, что их убеждения и то, во что они верят, будут услышаны и приняты.

Время идет вперед, не дожидаясь, пока люди успеют осознать, что все меняется. Но кое-что существует вне времени и не вытесняется. Пусть технологии развиты как никогда, пусть машина способна за час связать тысячи ярких безупречных свитеров. Но только бабушка может связать тот единственный, создать который не под силу никому другому, потому что в нем — ее любовь, а это ничем не заменить.

Я вошла в бабушкину комнату, открыла шкаф и выдвинула знакомый ящик. В нос сразу ударил тот самый привычный запах — смесь нафталина и цветочного стирального порошка. Пряжи в ящике стало еще больше. Я присела на корточки, провела рукой по мягким клубкам, и перед глазами вдруг всплыл тот зимний день десять лет назад, когда бабушка учила меня вязать варежки.

— Вставай скорее, моя дорогая, ты ведь уже на позднем сроке, не сиди на корточках.

— Бабушка, ты помнишь, как учила меня вязать варежки?

— Как же не помнить? Ты ведь связала тогда красные, да? Смотри, тут даже есть клубки пряжи, которые тогда у тебя остались.

Бабушка нагнулась, чтобы найти те мотки. Я знала, что она их сохранит.

Она бы ни за что их не выбросила. Никогда.

Тот, кто сам себе лекарство

Отпустить — вовсе не то же, что «завершить прошлое», а начать что-то новое — еще не значит «начать счастливую жизнь».

Отпускаем мы не что-то внешнее, а лишь прежнюю версию себя. А начав что-то заново, ты все равно остаешься собой. Если, отпуская, мы не переосмысливаем и не делаем выводов, то боль и страдание никогда не уйдут, и, соответственно, никакого настоящего нового начала не будет.

Ален де Боттон в книге «Утешение философией»[15] рассказывает одну историю, которая произвела на меня глубокое впечатление, и я хочу поделиться ею с вами.

Это произошло в Древнем Риме, когда на престол взошел Калигула. В городе жила одна женщина, потерявшая своего сына Метилия, тому не было и двадцати пяти. Молодой человек с большими стремлениями умер в самом расцвете лет. Его мать после этого полностью замкнулась в себе, оборвала всякое общение, отдавшись скорби, изо дня в день проливая слезы и не находя себе места от боли. Ее друзья с тревогой наблюдали за ней, но верили, что она все же сможет постепенно победить печаль. Но и спустя три года после похорон все оставалось по-прежнему: женщина продолжала глубоко скорбеть. Когда об этом услышал Сенека, он решил написать ей письмо.

Сенека — мыслитель, драматург и оратор, один из тех философов, которых я особенно уважаю. Однажды он сказал: «Зачем оплакивать часть жизни? Разве ты не видишь, что вся жизнь достойна слез?» На первый взгляд фраза звучит мрачно. Но я прочитала в ней совсем иное: жизнь полна страданий, но именно поэтому мы должны прожить ее стойко.

Так что же написал великий философ убитой горем матери? Прежде всего он выразил ей свое сочувствие, а затем деликатно заметил: «Мы с вами по-разному смотрим на вопрос, должен ли траур быть столь глубоким и бесконечным». Сенека полагал: смерть действительно необычна и страшна, но не является чем-то ненормальным. Просто люди почти никогда не задумываются о ней до тех пор, пока не случится беда. Мы бываем на множестве похорон, но редко кто по-настоящему размышляет о самой природе смерти. В истории столько примеров безвременной кончины, но, несмотря на это, все почему-то считают: раз ребенок выжил, значит, он непременно вырастет, станет взрослым и будет жить долго. Хотя на самом деле никто не может этого обещать, никаких гарантий не существует ни на день, ни на час.

В «Нравственных письмах к Луцилию» Сенека писал: «Знаю только одно: все создания смертных обречены смерти, мы