Без пяти минут психолог. О чем молчит терапевт, слушая ваши истории - Александр Затона

Слез было так много, она будто пыталась ими что-то написать на этом листке. Эти записи были бы и то содержательней моих. У меня в блокноте было что-то про анамнез. В её «слёзописи» было что-то про её настоящую историю и чувства.

– Мне будет жаль, если он умрет, он так сильно похож на моего отца. Это последнее напоминание о нем после того, как отец погиб два года назад, – и её плач стал громче.

Столько скорби и боли о том, что было и что только может произойти. Худший сценарий, который она могла рисовать себе когда-то, сейчас год за годом сбывался. Как оказалось, к этой сороковой минуте первой встречи я знал лишь эпиграф ее жизни. Мне предстояло узнать еще много. Нам предстояло.

После упоминания об отце Виктория стала плакать навзрыд. «Навзрыд» – ужасное слово для описания эмоций, но ее состояние было именно таким. Я окончательно растерялся: смотрел, молчал, иногда что-то записывал. Наверное, со стороны выглядел как идеальный психоаналитик – молчаливая статуя, следящая за временем. Я не смог подобрать ни одного слова.

Так сессия перевалила за час и продлилась почти 110 минут. Закончилась она тем, что посреди плача и попыток все же сообщить мне свою историю Виктория вспомнила о времени и сама сообщила, что уже задерживается. Я не помню, как завершил эту встречу. Мне кажется, я даже не попрощался. К её окончанию изменилось лишь одно – теперь мне почему-то хотелось, чтобы она задержалась еще на чуть-чуть. Возможно, это также было её неозвученное желание.

После ухода Виктории я сел на стул, где сидела она. Мне захотелось представить то, как я выглядел с этого ракурса. «С какого ракурса ни посмотри, физиономию ты состроил фееричную. Кто вообще так смотрит на клиента?» – подумалось мне.

Я пересел на свой стул. Стал переписывать сделанное аудио. Все 2 часа. Скрыв ее биографические данные, выслал файл с историей жизни супервизору. Только представьте, мне доверили самое сокровенное, а все, что сказал за целую встречу, – это глупейший вопрос: «А когда перестаете быть беременной, как себя ведет свекровь?».

В ожидании, как мне казалось, линчевания меня супервизором я задумался о своем бессилии.

Бессилие

Терапевты имеют дело с бессилием ежедневно. Мир клиента может быть разрушен. Например, как-то клиент вышел ко мне на связь с непривычного для него места – парка. Его дом сгорел вместе с лучшим другом, с собакой. Он ненавидел себя за то, что выжил, а дорогого друга не смогли спасти. Еще больше он рвал себя на части, что ему даже некого похоронить.

Какую терапию можно подобрать в такой момент? Мне кажется, если бы я рыдал от сгоревшего жилища и гибели члена семьи, а терапевт предложил бы что угодно, я бы обрушился на него. Обрушился за то, что он хочет отнять мое горе. Оно мое. Я заслужил эту возможность рассыпаться. И если он не готов видеть меня растекающимся в его кресле, я не хочу его видеть вовсе, тем более за свои же деньги.

Дэвиду Бернсу принадлежат потрясающие слова: «Самая большая проблема, которая есть у терапевтов, состоит в том, что когда пациенты обращаются за помощью, то мы изо всех сил стараемся им помочь».

Я повторюсь: как помочь человеку в такой ситуации? Купить новый дом? Может, кто-то из вас умеет воскрешать? Никак. Ему никто никак не поможет. Мы можем быть рядом, давать всеми способами понять, что мы «присутствуем». Нас, кстати, этому учат – терапевтическому присутствию.

Мне кажется, нам как специалистам настолько страшно признать наше бессилие, что даже в это очевидно бездейственное пространство, когда перед нами человек в тотальном упадке, мы запихнули «технику». Мы присутствуем. Звучит красиво. Да, когда клиент в горе, не следует тараторить и пытаться развеселить. Но может, просто признаться себе, что в этот момент мы бессильны и не знаем, что делать, кроме как быть готовыми к разговору, когда захочет клиент?

Нет, это звучит не так психологично. Что значит «не знал, что делать»? Я-то знал! Я присутствовал!

Терапевты много чего еще придумали, чтобы оправдать свою невозможность выдерживать бессилие, и дали этому разные названия. Терапевтическое молчание туда же. Да, иногда оно правда нужно – дать человеку чуть остановиться и обратить внимание, что, когда он что-то говорит, его тело покрывается холодным потом, но он все еще не признает, что ему не ок, а по привычке сообщает: «Я нормально». Но на самом деле терапевт часто без понятия, что сказать. Вы бы знали, сколько раз психологи не знают, что с вами делать, – больше никогда бы к ним не ходили.

А еще терапевты боятся смешения ролей. Вы не можете просто слушать как друг: вы терапевтически присутствуете или еще более терапевтически молчите. Что значит «как друг»? Другу не платят за час общения.

Множество базовых правил коммуникации, которые мы практикуем как родители, любовники, друзья, перенесены в терапевтическое поле с другими названиями. Обязательно каждому взаимодействию дано новое имя, и его необходимость объясняется какой-то теорией.

Психологи в целом любят прикрыть комплекс неполноценности и сделать своё ремесло как можно более научным. Когда-то даже Вебер и Фехнер притащили (именно притащили) в психологию логарифмы. Все студенты психфака бежали от математики в психологию, а потом им на первом курсе общей психологии учинили подставу: «Сила ощущения (восприятия) растет нелинейно, а логарифмически пропорционально увеличению интенсивности раздражителя». Подобных безумных, на первый взгляд, идей в этой науке достаточно. Когда вы подумаете, что безумию в ней нет предела, прочитайте биографии тех, кто эти безумства придумал. В лучшем случае они просто спали с пациентами и запрещали это делать остальным.

Я вообще думаю, что психологи делятся на четыре касты:

1. Те, кто чокнулся, – это, как правило, профессура уровня докторской диссертации и создания собственного подхода. Они уверены, что прочли все и дальше им осталось только выпить с Гегелем на том свете, поэтому на этом свете они будут нести своим студентам нарциссически заряженную пургу.

2. Те, кто понял, что это за профессия, и ушел в другую. Это, правда, полезней для психики.

3. Те, кто еще не понял и едет на энтузиазме и мыслях о заработке. Заработать они точно смогут: парочку неврозов и пару заездов в стационар.

4. Четвертые – успели вовремя умереть. Вовремя – до того, как стали первой кастой.

Если вы себя не нашли ни