За секунду до: как мозг конструирует будущее, которое становится настоящим - Дэниел Йон

умственной «диеты», на которой мы сидели в прошлом. Мы не можем выбирать, иметь нам подобные предсказательные модели или нет; мы способны лишь решить, как будут запрограммированы наши предсказательные модели — ответственно или безответственно.

Когда астрономы предлагают потратить миллиарды из государственной казны, чтобы составить карту далеких уголков космоса, их аргументы обычно сводятся к расширению горизонтов. Поиски жизни на далеких планетах, как говорится, помогают «депровинциализировать» нас — дать нам взгляд на себя и нашу планету, отличный от знакомого и общепринятого.

Если картина, эскиз которой я представил в этой главе, верна, то, вполне возможно, «инопланетная» жизнь существует здесь, на Земле. У каждого из нас есть уголки космоса умов, которые он еще не исследовал, люди, с которыми мы никогда не встречались или о которых даже не пытались никогда ничего узнать. Да, мы можем «депровинциализировать» наши умы, посмотрев вверх, на звезды; но, вполне возможно, для начала стоит внимательнее посмотреть друг на друга.

Но при всей своей огромности далекий космос чужих умов — не самое загадочное явление. Как мы увидим в следующей главе, понять, как мы исследуем свой внутренний мир, пожалуй, еще сложнее — особенно объяснить, как мозг в принципе способен построить модель самого себя.

Глава 4. Как познать свой ум

Упущенная Нобелевская премия

В 2008 году Роджер Тсиен, Мартин Чалфи и Осаму Симомура получили сообщение, о котором мечтает любой ученый. Королевская академия наук Швеции решила, что это трио получит Нобелевскую премию по химии. Их пригласили в Стокгольм на пышный церемониальный банкет (туда, конечно, нужно приходить в парадной одежде), где король Швеции вручил им награду: диплом, золотую медаль и их долю от денежной премии в 1,4 миллиона долларов.

Но хотя, конечно, они очень обрадовались, получив величайшую почесть в науке, их сильно тяготила одна мысль. На сцене рядом с ними должен был стоять четвертый человек.

Тсиен, Чалфи и Симомура получили Нобелевскую премию за новаторские исследования зеленого флуоресцентного белка (ЗФБ)[100]. Он содержится в организмах некоторых медуз, которые светятся в темноте, когда на них падает свет с определенной длиной волны. Изобретательные ученые, однако, обнаружили, что если искусственно имплантировать этот белок в тела и ткани других животных, они смогут в буквальном смысле подсветить внутреннее строение крохотных клеток. Их инновация получила широчайшее применение в молекулярной биологии. Но это было не только их изобретение.

Еще в 1990-х американскому молекулярному биологу Дугласу Прэшеру пришла в голову провидческая идея — извлечь этот флуоресцентный белок из медузы и использовать его как инструмент для визуализации биологических структур на микроскопическом уровне[101]. И он сумел сделать первый шаг в этом направлении: первым успешно клонировал ген, отвечающий за выработку светящегося в темноте белка. Но Прэшеру не повезло. Средства на исследования заканчивались, и он не смог найти поддержки ни в одном институте. В конце концов он решил, что надежды стать успешным ученым у него больше нет. Он передал свои данные о работе с геном своим коллегам, Тсиену и Чалфи, и бросил академическую науку. Когда коллегам позвонили и сообщили, что они выиграли Нобелевскую премию за открытия, основанные на его идеях, Прэшер работал водителем в автосалоне Toyota в Алабаме[102].

История Прэшера — лишь один из множества примеров «эффекта Матфея». Ученые называют так различные ситуации, где ранний успех порождает новые успехи, а раннюю неудачу преодолеть нелегко. Эффект этот проявляется во многих областях. Например, одно исследование показало, что книги, которым повезло попасть в список бестселлеров New York Times, переживают еще один скачок продаж после попадания в этот список[103]. Но один из наиболее хорошо изученных примеров эффекта Матфея описали в области научного финансирования.

Как хорошо известно Дугласу Прэшеру и многим другим, от того, сумеет ли человек найти финансирование, во многом зависит его дальнейший путь. И ученых, естественно, заинтересовало, как ранние успехи или неудачи в привлечении финансирования влияют на траекторию научной карьеры.

Одно из исследований было посвящено грантам, выдаваемым Нидерландским исследовательским советом[104]. Кто-то из его членов не без юмора назвал три главные схемы финансирования грантами «Veni», «Vidi» и «Vici» — по знаменитому изречению Юлия Цезаря «Пришел, увидел, победил». Первый, «Veni», выдается совсем молодым ученым, только-только защитившим диссертации, и на эти средства они организуют свой первый независимый проект.

Подобные научные гранты обычно присуждают, ранжируя соискателей и их предложения от лучших к худшим. Спонсор подсчитывает, сколько средств может выдать, и распределяет деньги среди лучших соискателей в списке. Такой подход гарантирует, что самые сильные ученые практически в любом случае получат финансирование; при этом многие высококачественные идеи финансирования не получат. И, что еще важнее, это значит, что некоторые ученые получат финансирование, а другие, того же уровня, — нет. Да, специалист, который идет первым в списке из сотни соискателей, наверняка намного лучше, чем тот, кто идет последним; но, скорее всего, большой разницы между восемнадцатым и девятнадцатым или девятнадцатым и двадцатым кандидатами нет. Однако если спонсоры решают, что в этом году у них есть деньги всего на девятнадцать грантов, две из трех идей получат финансирование, а одна нет — из-за превратности судьбы.

В 2018 году исследователи рассмотрели судьбы этих «середнячков» — ученых, которые сумели получить грант, и тех, кого в последний момент постигла неудача. Они решили узнать, какое дальнейшее финансирование было предоставлено ученым, получившим и не получившим первый грант несколько лет назад. Во всей выборке наблюдался ярко выраженный эффект Матфея. Восемь лет спустя ученые, выигравшие грант с первой же заявки, получили в среднем еще 300 000 евро от Нидерландского исследовательского совета и других спонсоров, а те, чья первая заявка не выиграла, — лишь около 120 000 евро. На старте потенциал обеих групп оценивался примерно одинаково, но те, кто добились успеха на раннем этапе, в течение карьеры сумели привлечь более чем вдвое больше средств, чем те, кому это не удалось.

Откуда берутся эти преимущества? Оказывается, настоящей причиной этого эффекта стало то, как успехи и неудачи влияют на наши представления о себе. Наша уверенность в себе растет или снижается в зависимости от того, победили мы или проиграли, а эти установки, в свою очередь, определяют, попытаемся ли мы попробовать снова или — как Прэшер — решим, что пора все бросать.

В самом деле, в данных есть определенные признаки того, что разрыв между победителями и проигравшими на раннем этапе отчасти обусловлен поведением последних: те, кто не получил первый грант, с меньшей вероятностью снова обратятся за финансированием. Но когда исследователи сосредоточили внимание на упрямых проигравших —