За секунду до: как мозг конструирует будущее, которое становится настоящим - Дэниел Йон

высшему метакогнитивному, — тоже страдают от неоднозначности. Нечеткость работы наших неидеальных нейронных машин создает внутренний туман, который мешает нашим попыткам самовосприятия: критик как будто смотрит спектакль, во время которого непредсказуемо выключается свет или звук.

Да, метакогнитивные области префронтальной коры находятся на очень высоком уровне иерархии мозга. Тут есть и преимущества: эти области мозга собирают вместе сигналы от большого количества разнообразных участков, поэтому критик получает взгляд на всех «актеров» вашего разума одновременно.

Но у высокого положения есть и недостатки. Мелкие детали «на земле» скрадываются. Информация, которая доходит до высших уровней мозга, сначала проходит сквозь несколько слоев посредников. Каждый шаг передачи неидеален и уязвим для шумов. Словно в игре «испорченный телефон», нейронные станции на самом верху, близко к концу линии, могут получить искаженную картину, мало похожую на исходное сообщение.

Следовательно, мы часто не уверены в том, насколько неуверенными должны быть. Наши оценки четкости сами по себе довольно нечеткие, а сигналы с нижних уровней искажаются на каждом этапе. Как мозгу смотреть внутрь себя, если он так близорук?

Оказывается, что, как и в случае с попытками осмыслить неоднозначный внешний мир, мозг решает эту проблему как ученый. Метакогнитивные центры формируют теорию — в данном случае не о внешнем мире, а о внутреннем: насколько хорошо работают отдельные части разума и какова вероятность того, что они «откажут». Формирование подобных априорных установок помогает нам преодолеть неизбежную неоднозначность, от которой страдает самовосприятие. Но, как мы увидим, восприятие себя сквозь призму подобных моделей может сделать нас уязвимыми к иллюзиям интроспекции — мозг начнет вводить нас в заблуждение по поводу того, каковы мы на самом деле.

Филосопауза

Цикл жизни ученого — одно из самых странных чудес природы. Окукливающийся докторант заворачивается в кокон своей диссертации и появляется уже зрелым и полностью сформировавшимся после нескольких лет тяжкого труда. (А что именно вылезает из куколки — бабочка или моль, — зависит от того, как прошли эксперименты.) Наблюдать за первыми попытками свежевылупившихся ученых взлететь — сплошное удовольствие, но, когда они приближаются к закату своей карьеры, с ними происходит что-то странное: они меняются.

По образцу менопаузы ученые назвали эту перемену на позднем этапе жизни «филосопаузой». В ее начале когда-то непреклонные и хладнокровные рационалисты начинают делать смелые заявления о глубоких и тернистых философских вопросах, находящихся далеко за пределами их области знаний. Условно говоря, физик-теоретик, который когда-то размышлял о тонкостях квантовой механики, начинает перед пенсией создавать новые теории работы сознания. Или, скажем, нейрофизиолог, всю свою карьеру посвятивший тщательному измерению отдельных клеток в мозгах животных, начинает писать книги о древних вопросах эстетики, красоты и истины.

Молодые ученые могут не без испуга смотреть на то, как из-за филосопаузы меняется характер старших коллег; но, возможно, такая судьба ожидает нас всех. К тому же тут есть и положительная сторона: благодаря филосопаузе вероятность того, что вы сможете завести интересный, свободный разговор со «взбрыкнувшим» пенсионером, куда выше, чем с осторожным молодым выскочкой вроде меня.

Можно было бы подумать, что интеллектуальный фристайл, характерный для филосопаузы, — изъян в метакогниции: эксперты-эрудиты, великолепно освоившие одну область науки, путают свой опыт в ней с талантом в другой. Если вы достаточно умны, чтобы работать над чем-то сложным вроде нейробиологии или физики, неужели вам будет трудно освоить что-то простое вроде сознания или красоты? Как выразился Ницше, «когда человек становится мастером в каком-либо деле, то обыкновенно именно в силу этого он остается полнейшим кропателем в большинстве других дел; но он судит совершенно иначе… Таково зло, отравляющее общение с большинством людей»[111].

Но если отвлечься от «токсичного» общения — действительно ли интеллектуальная самоуверенность светила науки, лезущего в незнакомую отрасль, иррациональна? Да, физик, который считает, что сможет одним махом решить вопросы сознания, чуть-чуть напрягши свой могучий интеллект, ошибается, решив, что его талант в одной области может быть легко применен и в другой. Но, возможно, именно такую ошибку он и должен делать?

Мы думаем, что в идеальном случае, поднося зеркало к своим способностям и навыкам, видим идеально правильную картину. Но в реальности интроспекция неоднозначна и неточна. Когда мозг смотрит на себя, он не может получить четкой и полной картины.

Чтобы осмыслить расплывчатые образы — результат саморефлексии, — мозгу необходима теория себя: набор прогнозов, которые олицетворяют наши ожидания по поводу наших достоинств и недостатков, умений и изъянов. Проще говоря, мы формируем установки: где нас ждет успех, а где провал.

Метакогнитивное чувство успеха, похоже, играет ключевую роль в формировании этих установок — особенно в мире, где настоящая обратная связь либо ненадежна, либо отсутствует вовсе. Мы можем считать, что внутренние метакогнитивные критики — которые в каждый момент дают нам чувство уверенности или неуверенности в том, что мы делаем, — хорошо умеют формировать глобальные мнения о наших способностях. Сиюминутная уверенность дает нам понять, можно ли считать тот или иной перцепт, память или решение надежными или неверными, и если эти сиюминутные чувства задерживаются надолго, они помогают нам сформировать мнение о том, надежны ли наше зрение, память или умение принимать решения в целом.

С научной точки зрения превращение этой сиюминутной уверенности в глобальные мнения рассмотрела Марион Руо, метакогнитивный нейробиолог. Она изложила мне свои новейшие идеи, когда меня — вот везение — направили приглашенным научным сотрудником в Париж. (Мне очень хотелось нарисовать атмосферную картинку и рассказать, что мы встретились в прокуренном кафе на бульваре Сен-Жермен, но на самом деле мы общались в основном в ее кабинете в Парижском институте мозга, где она сейчас работает постоянно и где курение строго запрещено.)

В своих исследованиях Марион показала, что чувство уверенности помогает людям осознать свои умения в целом. Например, она обнаружила, что люди используют свое чувство уверенности, возникающее в последовательных эпизодах, чтобы определить, какие задачи они скорее всего выполнят успешно[112]. Подключив участников экспериментов к системе визуализации мозга, Марион с коллегами смогли вдобавок определить, где в мозге кодируется сиюминутное чувство уверенности, а где общее чувство уверенности в себе[113]. Для сиюминутной уверенности мозг использует целый набор разных областей, в том числе префронтальную кору, уже знакомую нам как обиталище метакогнитивного критика, который комментирует, насколько хорошо работают те или иные когнитивные процессы в данный момент. А вот более глобальные мнения и установки — например, ваша вера в то, что вы в целом хорошо (или плохо) справляетесь с задачей, — хранятся, похоже, в конкретном отделе мозга — полосатом теле. Эти данные можно интерпретировать так: полосатое тело запоминает сиюминутные оценки уверенности и размещает их