За секунду до: как мозг конструирует будущее, которое становится настоящим - Дэниел Йон

— появляется из-за того, что уверенность в себе меняет наше отношение к новым данным, которые мы видим позже. Мы становимся чувствительнее к данным, которые подтверждают, что мы правы, а вот чувствительность к информации о том, что мы ошиблись, притупляется. И в самом деле, когда Роллвейдж визуализировал активность мозга участников, рассматривавших новые данные, активность нейронов, накапливавших информацию, менялась либо в одну, либо в другую сторону. Если мы уверены в принятом решении, наш мозг словно перестает видеть данные, которые могут показывать, что мы ошиблись.

Мотивированные рассуждения вряд ли могут стать причиной подобной предвзятости подтверждения. Доказательство того, что точки движутся влево, а не вправо, никак не угрожает нашим глубинным ценностям и общим представлениям о себе. Откуда же это нежелание передумывать? Оказывается, подобный предвзятый метод сбора информации из окружающего мира когда-то вполне мог быть адаптивной чертой.

Нам часто приходится принимать решения в ситуациях, когда доступные данные могут резко меняться. Представьте, что вы биржевой маклер и следите за колебаниями курса акций некой компании, думая, стоит вам их покупать или нет. Вы замечаете постоянный рост курса и, в полной уверенности, что он будет расти и дальше, решаете приобрести бумаги. Но затем, сразу после того, как ваша сделка завершается, вы замечаете, что курс идет на спад. Нужно ли продавать, прежде чем курс обвалится еще дальше?

На первый взгляд кажется, что рациональнее всего относиться ко всем данным одинаково. Ваша уверенность в том, что курс акции повышался, не должна мешать вам заметить, что сейчас он понижается. Но когда получаемые данные полны шума и флуктуаций, слишком серьезное отношение к последним может испортить ваше решение. Если вы уверены, что курс растет, вам, возможно, лучше изолировать мозг от мелких «вспышек», чтобы не передумать и не продать акции в неподходящий момент. Некоторые исследования показывают, что предвзятость подтверждения помогает принимать лучшие решения в долгосрочной перспективе, поскольку она защищает сделанный выбор от капризов случайного информационного шума[124].

Предвзятость подтверждения может быть полезной? Звучит странновато. Но тут есть своя логика: в мире, полном внешнего шума, мозг, полный внутреннего шума, порой склонен к внезапному перепаду настроения просто потому, что входящие данные резко меняются. Если мы делаем выбор уверенно, то можем ожидать, что наше решение, скорее всего, будет верным (иначе мы бы себя так уверенно не чувствовали, правильно?). А если исходное решение, скорее всего, верно, то его стоит оградить от случайных флуктуаций данных, которые могут увести нас не в том направлении. С такой точки зрения предвзятость подтверждения может помешать нам превратить хорошее решение в плохое.

Но все это зависит от того, насколько правы мы в своей убежденности. Если мозг опирается на неверные модели и заставляет нас с неоправданной уверенностью относиться к нашему восприятию, мыслям и сделанному выбору, то мы можем отмахнуться от данных, указывающих на нашу неправоту, без оправданной причины. И такая предвзятость сделает решения не лучше, а хуже.

Похоже, именно это происходит за стенами лаборатории, когда нам приходится общаться с людьми, придерживающимися необычно радикальных политических взглядов. Изъяны в метакогнитивных механизмах этих людей мешают им изменить мнение — и, возможно, именно из-за глобальных проблем интроспекции они и стали уязвимыми для экстремальных идей.

Роллвейдж исследовал эту идею в другом эксперименте, где попытался установить связь между метакогницией и политическим радикализмом[125]. Участникам дали задание, очень похожее на описанное выше: они делали перцептуальный выбор, получали дополнительные данные, после чего им предлагали подтвердить или изменить решение. При этом Роллвейдж и его команда собирали данные о политических взглядах и установках участников. Так им удалось не только узнать, кто из участников эксперимента либералы, а кто консерваторы, но еще и кто из них умеренные, а кто радикалы. «Радикалами» считались люди, придерживавшиеся крайне левых или правых взглядов, а «умеренными» — те, кто оказался ближе к политическому центру.

Роллвейдж обнаружил, что радикалы хуже умеют менять точку зрения, получив новые данные — даже в произвольных, малозначимых ситуациях, где надо решить, в какую сторону летят точки на компьютерном экране. Но малозначительность и произвольность решения здесь весьма важны. Нежелание передумать в данном случае не было признаком догматического упрямства или мотивированных рассуждений — например, с целью выиграть политический спор по важному вопросу. Соответственно, нежелание радикалов изменить мнение даже по произвольному вопросу — куда летят точки на экране — свидетельствует о глобальной проблеме с метакогницией. Она, судя по всему, в том, что радикалы чувствуют себя слишком уверенными в своих первоначальных ответах, которые оказываются неверными.

Вполне можно себе представить, что подобные глобальные проблемы с интроспекцией объясняют, как люди в принципе приходят к экстремальным взглядам. Если истина по большинству вопросов лежит где-то посередине (да, это неприкрыто центристское утверждение), то для того, чтобы прийти к радикальным политическим взглядам, требуется отключенная чувствительность к данным, которые могли бы сделать нас более умеренными.

Так что нам не нужно даже прятаться во внешние эхо-камеры, чтобы сохранить наши убеждения. Если наша метакогниция перестает работать нормально, мозг вполне может сконструировать собственную эхо-камеру — даже когда его окружают разные голоса, не обязательно с ним согласные. Уверенность в себе притупляет наше внимание к новой информации — иногда это полезно, но порой загоняет нас в ловушку и рисует нам неверную картину и нас самих, и окружающего мира.

Общественная жизнь уверенности

Теперь ясно, как неверные представления о себе искажают интроспекцию и меняют поведение. Ложные метакогнитивные установки могут сделать нас избыточно или недостаточно уверенными в наших способностях, помешать воспользоваться перспективными возможностями или изменить мнение по какому-нибудь вопросу.

Эти ложные «теории себя» появляются по множеству причин. Например, мы уже видели, что одним из источников информации, которая направит мозг в неверном направлении, могут стать случайные события — наши прошлые успехи и неудачи. Однако некоторые наши ложные идеи о себе могут быть на самом деле связаны с особенностями нашей психики.

Слово «интроспекция» ассоциируется у нас с погружением в себя. Это вполне естественно, ведь погрузиться мы можем только в свой разум и ни в какой другой. Но само по себе сосредоточение на взгляде внутрь себя кажется загадкой. Почему интроспекция ощущается именно так? Зачем нам нужны субъективные чувства о том, как работает наш разум?

Вопрос кажется забавным — особенно учитывая, как хорошо знакомы нам субъективные чувства вроде уверенности и нерешительности. Но загадку легче разрешить, если понять, что немалая часть «мониторинга неуверенности» происходит в нашем разуме бессознательно.

Например, своеобразная бессознательная метакогниция, похоже, происходит, когда мы воспринимаем окружающий мир. Представьте, что вы