За секунду до: как мозг конструирует будущее, которое становится настоящим - Дэниел Йон

Откуда берутся эти представления о себе? Почему одни из нас упорствуют перед лицом неудач и отказов, а другие — такие как Прэшер — не видят собственного таланта, даже если их идеи достойны Нобелевской премии?

В предыдущей главе мы говорили о том, как запертые в наших черепах ученые залезают в чужие головы: ориентируются в чужих невидимых умах, создают теории и модели, чтобы предполагать и предсказывать, как будут разворачиваться мысли и чувства других. Именно с помощью этих теорий наш мозг может читать чужие мысли.

Но ему требуются теории не только для того, чтобы читать чужие мысли. Нам нужна теория и для того, чтобы читать собственные мысли. Мы не можем напрямую заглянуть в умы других — но и во внутренние механизмы нашего собственного разума тоже. Интроспекция дает нам лишь мимолетный взгляд на умственные процессы, происходящие под поверхностью. Так понять себя куда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Зачем нужны психологи?

Вопрос звучит дискуссионно. Один из профессиональных рисков, с которым сталкиваются психологи, состоит в том, что людям может очень не нравиться, когда вы им говорите, что человеческий разум работает определенным образом, а они уверены, что это совсем не так. Подозреваю, что с подобными затруднениями сталкиваются только те из нас, кто работает с разумом и мозгом. Готов поспорить, что к микробиологам или астрофизикам на вечеринках не пристают незнакомые люди, чтобы изложить свои интуитивные теории о том, как устроены бактерии или галактики.

Разница, конечно, в том, что большинство из нас на самом деле не знает ничего о микробах или галактиках, рибосомах или горных породах, зато каждый видел работу разума и мозга изнутри. Все мы считаем, что хорошо знакомы со своим разумом и его деятельностью. Нам кажется, что, субъективно размышляя о нем, мы более-менее неплохо понимаем, что происходит в нашей голове.

Если бы такая интроспекция давала идеальную картину работы мозга, то люди вроде меня лишились бы работы. Центральная предпосылка психологической науки состоит в том, что мы не можем понять, как работают наши умы, просто задумавшись об этом. Нам необходимы другие инструменты, чтобы понять, как мы устроены.

При желании эту идею можно отследить вплоть до мыслителей вроде Зигмунда Фрейда. Психоаналитики (в их числе и Фрейд) не пользуются особым уважением в современной психологической нейробиологии — отчасти потому, что их идеи были слишком расплывчатыми, чтобы проверить их научно, отчасти потому, что в них слишком много говорится о сексе (а ученые в целом скорее ханжи).

Но все же Фрейду и другим психоаналитикам надо отдать должное: они выдвинули важнейшую идею, которая до сих пор формирует мышление во всех науках о разуме. Психоаналитики твердо верили, что многое в разуме происходит ниже уровня сознания — и, соответственно, в глубине наших умов таятся гроты и пещеры, до которых невозможно добраться с помощью сознательных размышлений. Картина, которую мы видим, будучи в сознании, неполна.

У психологов есть несколько способов доказать, что наши субъективные впечатления отнюдь не непогрешимы. Хороший пример — то, что они называют «субъективной инфляцией сознания». Попробуйте отвести взгляд от книги и сфокусировать его на каком-нибудь далеком предмете. Что вы видите уголком глаза? Большинству из нас кажется, что мы видим предметы периферийным зрением, но это не так[105]. Когда люди проходят реальное тестирование, где проверяется, что они видят под таким экстремальным углом, результаты выходят абсолютно безнадежными. Объективно говоря, мы ничего не видим уголком глаза, но мозг субъективно «увеличивает» визуальный образ, создавая впечатление, что мы замечаем детали, которых видеть не можем.

Другая интроспективная иллюзия, более когнитивного толка, возникает, когда людей спрашивают, как бы они поступили в ситуациях с моральными дилеммами. Например, ученый может спросить вас, как бы вы действовали в гипотетическом сценарии, когда вам дают 20 фунтов стерлингов, но вы можете потратить часть этих денег, чтобы спасти незнакомца от болезненного удара током[106]. За каждый фунт, что вы оставите себе, его один раз ударят током. Как вы думаете, сколько денег вы оставите себе? Сколько раз позволите ударить его током? Когда люди отвечают на этот вопрос в качестве мысленного эксперимента, они предполагают, что отдадут большую часть денег — допустим, 10% оставят себе, но остальные потратят, чтобы спасти незнакомца от ударов током. Но если люди оказываются в такой ситуации, все происходит совсем иначе. В реальности они оставляют большую часть денег (примерно 60%) себе и сравнительно равнодушно взирают на то, как незнакомца бьют током.

Эти эксперименты сильно различаются, но оба показывают, как интроспекция может нас обманывать — создавать субъективное впечатление того, как работает наш ум, которое отрывает нас от реальности. Но как наш мозг в принципе думает о себе? И почему картина нашего разума, которую он отражает, отличается от базовой истины?

Актер и критик

«Отражение» — пожалуй, слишком пассивное слово для описания того, что на самом деле представляет собой интроспекция. Психологи и нейробиологи, которые интересуются ею, редко используют сам этот термин — возможно, потому, что он заставляет нас представить мягкое кресло философа, а не спартанскую обстановку научной лаборатории. Сейчас ученые, исследующие, как мы сознательно наблюдаем за собственным разумом, предпочитают говорить, что предметом их интересов стала «метакогниция» — буквально «знание о знании» или «мысли о мыслях»[107].

Если восприятие — процесс репрезентации мира вне нашей головы, то метакогниция — репрезентация мира внутри нее. И, хотя восприятие внешнего и внутреннего мира на первый взгляд могут показаться очень разными процессами, проблемы, связанные с обоими, на самом деле схожи.

Представьте себе актера, играющего роль на сцене, и критика, смотрящего на него из зала. Актер обладает конкретным функционалом: по требованию сценария он может заставить нас смеяться или плакать — или продвигать сюжет из точки А в точку Б. У критика тоже есть функция: наблюдать за актером и смотреть, насколько активно зрители хватаются за бока от хохота, или проливают слезы, или насколько хорошо актер поддерживает действие.

Актер и критик формируют так называемую петлю контроля. Первый, естественно, играет ведущую роль: если все актеры останутся дома, не будет спектакля, который можно критиковать. Но когда актер и критик взаимодействуют правильно, спектакли улучшаются. Если критик в рецензиях верно описывает, что у актера получается хорошо, а что плохо, последний сможет в следующем спектакле улучшить свою игру.

В театрах актер и критик — разные люди с отдельными разумами, но точно такие же петли контроля