Психология любви: Загадочный дар эволюции - Александр Григорьевич Асмолов

У антропологии будущего немало особенных инструментов.

Во-первых, антропология будущего особенно чувствительна к тому, что называется «слабыми сигналами». Этот подход использовался в разных направлениях. Например, «уликовая парадигма» итальянского микроисторика Карло Гинзбурга. Мы обращаем внимание на мелочи, которые могут изменить мир. Кстати, мастером такого подхода был и Зигмунд Фрейд. Его «Психопатология обыденной жизни» – о том, что оговорки, обмолвки, описки могут приоткрыть нам тайну, люблю я этого человека или нет. Когда я приглашаю на свидание Елену, а называю ее Наташей, она абсолютно права, если больше не придет ко мне на свидание.

Во-вторых (перейду и на самое близкое), ключевые концепции (в том числе и в подходе к великим тайнам диалога между любящими) для меня связаны с исследованием сложных, эмерджентных систем, прежде всего от создателя теории неравновесных диссипативных структур Ильи Пригожина.

Среди огромного наследия Ильи Пригожина для антропологии будущего невероятно важна идея, представляющая собой суть эволюционного оптимизма: в точке бифуркации даже малый сигнал может изменить траекторию эволюции системы.

Особенно это относится к тем сигналам, которых не видит статистика больших чисел. Особенно это относится к поступкам любящих, которые вопреки течению способны изменять время. Во встрече двух совершивших открытие друг друга людей запускается тот вечный двигатель, благодаря которому человечество, несмотря ни на что, восходит к вершинам цветущей сложности.

Идеализация Другого – преамбула любви

Идеализация Другого – всегда, везде и во всем – преамбула любви.

Когда-то Алексей Алексеевич Ухтомский обронил жесткую фразу: «Факт – дурак. Кто как хочет, тот так им и пользуется». За этой фразой – глубокий смысл. На языке науки, которую иногда называют «неклассической наукой» и которую связывают с неисчерпаемым миром квантовой физики, было выгравировано: «Наблюдатель и наблюдаемый – две вещи неразрывные».

Это означает, что любое явление в жизни, любое проявление природы, любое восприятие окружающего мира неотъемлемо от того, кто видит и воспринимает. Мы сами (хотим этого или не хотим) оказываемся неотъемлемой картиной создаваемых нами миров. Это относится ко многим загадочным феноменам жизни, и, уж конечно, это относится к любви.

Конечно же, мы нередко (и, по-моему, это здорово; по-моему, это прекрасно) впадаем в идеализацию, возвышенное описание, а если слегка побогохульствовать – в обожествление того или Кого мы с вами отваживаемся любить. Тот или Та, кого мы полюбили, – даже если это неодушевленное явление природы, – всегда «самое-самое-самое».

В наше время, склонное к упрощению (или, как высказались бы психоаналитики, «к рационализации») того, что нам с вами доступно, резко упрощается и уплощается феномен идеализации.

Некоторые исследователи, видящие мир через призму когнитивных наук и одновременно впадающие в грех психоанализа, интерпретируют идеализацию как нарциссический способ воссоединения с селф-объектом, который после разочарования отбрасывается, отвергается именно потому, что он так и не оправдал возложенного на него груза наших собственных надежд.

В точке бифуркации даже малый сигнал может изменить траекторию эволюции системы. Особенно это относится к поступкам любящих, которые вопреки течению способны изменять время.

Такого рода идеализация в чем-то напоминает и ту, через оптику которой заслуженно или незаслуженно распятый в истории Сальери наделял своего Моцарта. В «Маленьких трагедиях» Александра Сергеевича Пушкина Сальери ожидает спешащего к нему со своим новым гениальным произведением Моцарта, но тот останавливается по дороге, чтобы послушать уличного скрипача. Сальери с жесткой обидой выносит приговор Моцарту: «Ты, Моцарт, недостоин сам себя». И далее он, с болью превозносящий Моцарта до небес, роняет фразу: «Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь; я знаю, я».

Точными мазками гения Пушкина описана амбивалентность чувств, их расщепленность, которую Сальери питает к Моцарту. Сальери обожествляет Моцарта, испытывает священный трепет пред его творениями. И тот же самый Сальери ненавидит Моцарта за ту легкость, за ту воздушность, с которой Моцарт создает свои произведения, за ту беспечность, с которой Моцарт относится к чудесам, рождающимся в его творчестве.

Формула амбивалентности: любить – ненавидеть – связана с безмерной сложностью переживаемых нами действий и чувств; во всей своей полноте она обнажается в поступке венецианского мавра Отелло, который безмерно любит Дездемону (это – чувство) и в порыве аффекта, охватившего его – и неподконтрольного сознанию, убивает ее (это уже не чувство, это, как говорят психологи, неподвластный нашему сознанию аффект).

Нечто близкое испытывает и Сальери. В драматичном конфликте между ним и Моцартом происходит идеализация в стиле «овладения» тем самым Другим, кого вы любите, в стиле любви, живущей по закону «иметь, а не быть»; и она оборачивается драмой смерти Моцарта.

Многие осознанно или неосознанно отторгают культ романтической идеальной любви именно за нередко встречающиеся в жизни злоупотребления романтикой. Конечно, подобные злоупотребления вряд ли могут опорочить сам феномен идеализации, хотя от этого превращение любви, в первую очередь романтической любви, лишь в средство достижения тех или иных прагматичных целей не менее отвратительно.

Отмечу, что феномен идеализации любимого человека высвечивает самую суть любви, расширение людьми возможностей друг друга, обогащение друг друга.

В психологии встречается немало подходов к феномену идеализации. Один из них принадлежит одному из ярчайших мастеров отечественной психологии Сергею Леонидовичу Рубинштейну. Рубинштейн замечал, что чувство любви, эмоции любви позволяют нам глубже проникнуть в самую суть другого человека. Любовь становится той лупой, которая позволяет разглядеть невидимые многим уникальные волшебные черты любимого человека.

Другую позицию в понимании слова «идеализация» занимает Алексей Николаевич Леонтьев. По мысли Леонтьева, идеализация любимого человека возникает тогда, когда в творчестве любви порождаются, сотворяются несуществующие черты и установки личности, достоинства другого человека. Эти достоинства, повторюсь, – подлинный плод любви. Человек, которого мы идеализируем, может ранее не быть заботливым, прекрасным, самым умным. Но именно таким он становится в таинстве любви.

Как сказали бы гештальтисты, рождается новый гештальт – гештальт любви как целостности, никогда не завершающейся, но стремящейся к завершению друг в друге. Другой, тот, кого мы любим, наделяется теми свойствами, которые порождаются в творчестве любви. В этом – самая суть персонализации.

Чтобы еще раз более точно передать сложность феномена персонализации, обращусь к одному из героев – которых называют «лишними людьми» – к образу Печорина в романе «Герой нашего времени». От лица Печорина Михаил Юрьевич Лермонтов рождает признание:

«Такова моя судьба с детства. Все те, кто меня окружали, видели на моем лице признаки дурного свойства, которых не было. Их предполагали, и они родились. Я был скромен – меня обвинили в лукавстве. Я стал скрытен. Я очень тонко чувствовал добро и зло – меня оскорбляли, я стал злопамятен и завистлив. Я был открыт для всех, я готов был