Психология любви: Загадочный дар эволюции - Александр Григорьевич Асмолов

Действительность была бы тогда, как говорил Шекспир, сказкой, полной ярости и шума, рассказываемой идиотом. Значит, мир устроен как нечто находящееся в постоянном становлении, в нем всегда найдется мне место, если я действительно готов начать все сначала».

В начале было со-действие

Когда пишешь о любви, то самый большой риск, подстерегающий автора, – девальвация любви, подмена феноменологии любви возвышенными скабрезностями, слащавостями, выхолащивающими это чувство суррогатами или же играми во вселенскую любовь.

Избежать этого можно только пониманием того, что любовь – это неповторимая, одна на двоих, коммуникация, возникающая между людьми.

Любовь – это высшая форма со-действия. И когда я вторю за Бахтиным, Бубером и Сартром, что единицей развития существования является со-существование, когда я вслед за Ухтомским убеждаю: «В начале было Лицо Другого», – то говорю тем самым, что человечность – это и есть восхождение по лестнице со-действия. Выше и выше, вплоть до кульминации – возможности любить друг друга. Сосуществование на основе взаимодополнения и обогащает каждого человека, и расширяет возможности развития сообщества в целом. Смысл и значение индивидуального разнообразия людей (так и хочется сказать «человеков») обнаруживается прежде всего в сотрудничестве и сотворчестве с другими людьми.

Именно культура совместности, или (как более точно говорят некоторые современные исследователи) «жизнь сообща», послужила одним из мощнейших драйверов при переходе от простоты к сложности.

Одна из главных загадок человека в том, что человеческая личность, с одной стороны, как никакое другое создание – это «мир в себе», тщательно охраняемый от вторжения других «я». С другой стороны, человек обладает способностью вступать в такой глубокий контакт с другими, при котором порой возникает взаимопонимание, поражающее воображение своим совершенством и законченностью.

Мало того, в таких контактах каждый не только реализует, но и находит, обретая свою опору в других, собственные возможности. Говоря словами Сергея Сергеевича Аверинцева, уникального филолога и культуролога: «[Любой человек] не может стать самим собой, не может вообще стать, не оттолкнувшись каким-то образом и от "родства", и от "соседства"». Поэтому едва ли не главным достоинством личности является осознанное признание равноправности и ценности Другого.

Таким образом, прогресс и человека, и человечества связан с восхождением от обезличенности – к обретению неповторимого «я» в процессе социальных коммуникаций, полифонии сообщения и общения, связи и вязи, продуктом которых становится стремление к взаимопониманию, тяга к созданию общего пространства личностных смыслов.

С самого начала я хотел бы четко дать понять: любовь обитает исключительно в пространстве персональных отношений. Для меня наиболее близко постижение этого пространства такими мастерами диалогического персонализма, как Мартин Бубер, Эммануэль Левинас, Михаил Бахтин и Владимир Библер.

Для осмысления стиля этих мастеров так и хочется позаимствовать брошенное искрометным психологом Владимиром Петровичем Зинченко словосочетание «поэтическая антропология». Так же как Николай Васильевич Гоголь назвал свои «Мертвые души» поэмой, трактаты мастеров диалогического персонализма являются поэмами о загадках индивидуальных отношений на планете, названной Антуаном де Сент-Экзюпери «планетой людей».

И если сексуальные отношения порой можно описывать на языке рациональных понятий, то для того, чтобы поведать другим о диалогических персональных взаимоотношениях, в которых случается кристаллизация любви, приходится переходить на совсем иной язык – язык смыслов, идиом, образов и метафор.

Именно язык поэтической антропологии дарит нам шанс постичь любовь как смысловой орган (парафраз функционального органа Алексея Ухтомского) видения человека как не разбиваемой ни на какие осколки неповторимой «целостности для меня». Именно такая целостность, такой гештальт пронзительно приоткрывается в непостижимом феномене любви с первого взгляда.

Осторожность в любви – это парадоксально, ведь любить – значит полностью отдать сердце на волю стремлений, отчаяния и желаний.

В любви с первого взгляда – «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!» – дает себя знать непроизвольная устремленность к ней. Отними у нас эту радость обманываться, и мы займемся расщеплением человека на осколки его индивидуальности.

Вся нелепость и абсурдность вечного дознания: «А за что ты меня любишь?» – как раз проявляется в том, что человека необъяснимо любят не за что-то, а просто так. И это ой как непросто.

Приведу один мучающий меня по сей день эпизод.

Однажды, когда я в одном из своих выступлений о Холокосте как катастрофе расчеловечивания сослался на исследование «банальности зла» замечательным мыслителем, героической женщиной Ханной Арендт, – шведский ученый вскочил как ошпаренный и закричал: «Как вы смеете осквернять трагедию Холокоста даже упоминанием имени этого человека! Она – тут шведский коллега схватился от праведного гнева за сердце – любила Хайдеггера, принявшего нацизм!»

Да, Ханна Арендт, как мало кто раскрывшая в своих исследованиях истоки расчеловечивающей идеологии любых тоталитарных систем, позволила себе с первого взгляда влюбиться в одного из могучих философов нашего времени Мартина Хайдеггера, который и был гениальным философом, и вступил в нацистскую партию.

Мне вспоминается мысль Аврелия Августина: «Любите, но будьте осторожны в том, что любите».

Великий философ и теолог IV–V веков был прав. Когда мы любим – то, что мы любим, формирует нас, делает, вылепливает. «Исповедь» Августина пронизана его опытом личной любви – той вечной силой, которая управляет Солнцем, Луной и звездами нашей внутренней жизни.

И все же акцент на осторожности в любви – это парадоксально. Ведь любить – значит полностью отдавать сердце на волю стремлений, отчаяния и желаний. Ханна Арендт полюбила неосторожно, но это не мешает мне так же неосторожно любить ее личность и ее философию.

Даже если забыть о том, что любовь Арендт и Хайдеггера началась и закончилась до прихода национал-социалистов к власти, – мы любим человека всегда в его неразделимой цельности. И любовь к Хайдеггеру не бросает тень на Ханну Арендт. Там, где живет любовь, на полных правах обитают и превратности любви. Ну а я имею счастье восхищаться трудами Ханны Арендт, читать ее и перечитывать. Так устроена любовь.

Ханна Арендт позаимствовала у Августина выражение amor mundi, «любовь к миру», которое стало одним из главных понятий ее книг. Если тирания – это лишение субъектности, то любовь к ближнему может стать мощным противоядием от обезличивания. В этом и приоткрывается одна из граней любви как совместности.

Приятие других и себя – путь к преодолению одиночества

Меня редко очаровывают популярные книги по психотерапии. Но нежная книга Лиз Бурбо «Любовь, любовь, любовь. О разных способах улучшения отношений, о приятии других и себя» – радующее душу исключение. Не могу не согласиться с автором, что путь к приятию Другого начинается с побед над собственными страхами.

В том числе