Средство от горя - Коди Делистрати

студентов уезжают на уик-энд, готовясь к футбольному матчу с Университетом штата Юта. Местами на кампусе нет практически ни души. Вот несколько парней играют в пиво-понг[433] перед зданием своего братства[434] под песню Леди Гаги. В нескольких кварталах от кампуса будущий муж читает свадебные клятвы перед невестой и друзьями, облаченными в синие джинсы и черные ковбойские шляпы.

Я захожу в бассейн, где мама плавала, библиотеку, где она училась, центр исполнительских искусств, где они познакомились с отцом в бытность студентами. Вечером я выбираюсь из квартиры, снятой через Airbnb, чтобы посмотреть в баре бейсбольный матч. Интересуюсь у бармена, куда пойти и что посмотреть в Ларами. Неухоженная борода доходит ему почти до глаз. Спрашиваю, куда любит ходить он сам. «Я из тех парней, что предпочитают пиво Busch Light, а не походы, – отвечает он. – А вот что нравится другим – так это пик Медисин-Боу».

Я залез в Google, прежде чем решиться. Пик Медисин-Боу высотой более 12 тысяч футов[435] – самая высокая точка Снежного хребта; это всего на 2500 футов ниже горы Уитни в Калифорнии, высочайшей вершины Континентальных штатов[436][437].

Чтобы подняться на него, нужно долго карабкаться по выветрившимся породам. У меня нет с собой ни подходящей одежды, ни чего-либо похожего на туристическую обувь. Но как же насчет внешнего препятствия, которое нужно преодолеть – барьера, который может символизировать преодоление горя в месте, важном для моей матери? Этому было сложно противиться. Идеальный вариант для того, чтобы рассказать о своем путешествии по горю в доступной для других и себя форме.

Я снова захватил с собой несколько страниц из маминого дневника, который она вела в последние дни своей жизни, оставаясь в постели. Перед смертью она дошла до номера 291:

291. Солнечный свет + голубое небо врываются в гостиную

Я не любил смотреть на эти страницы. Они были слишком реальными, непохожими на тот опыт, который я получал в кино и книгах с чужих слов. Это написала ее рука. Об этих словах думал ее мозг. Я выключаю телефон. Сажусь в арендованную машину и отправляюсь на маршрут, сунув страницы в карман.

Карла Фернандес ходила в Сан-Франциско на групповую терапию, которую проводили в цокольном этаже той же больницы, где ее отца лечили от погубившего его в итоге рака мозга. «Это было последнее место на планете, куда я пошла бы добровольно», – говорит она. Поэтому она перешла в другую группу, ориентированную на молодежь от восемнадцати до двадцати пяти лет, но сочла ее чересчур менторской. «Я помню, как сидела там, и мы передавали друг другу плюшевого медведя в качестве жезла оратора[438], и помню, что чувствовала: через что бы я ни прошла, я больше не ребенок, – рассказывает мне Фернандес, которой в то время было двадцать два года. – Я не хочу торчать в комнате с плюшевыми животными, пока организатор говорит голосом для йоги».

 Психолог Карлы сообщила ей, что некоторые другие ее клиенты тоже ищут новое пространство для общения с людьми, пережившими утрату, и Фернандес решила создать собственную группу. «У меня было настроение из серии: знаете что, к черту все – я устрою званый ужин, и мы посмотрим, что из этого выйдет, и отнесемся к этому как к социальному экспериментальному арт-проекту». Найти людей оказалось несложно. Горе, как она теперь понимала, повсеместно. Вместо того чтобы пытаться заселить царство здоровых, она решила извлечь максимум пользы из царства больных.

Фернандес позвала коллегу по работе, у которой недавно умерла мама. Увидела в Фейсбуке, что ее школьная подруга потеряла отца, и пригласила ее. Собрала у себя дома в Лос-Анджелес пять женщин в возрасте за двадцать, которые недавно пережили смерть близкого человека. Поначалу этот ужин проходил как-то странно. «Была сначала этакая нервозность, энергетика свидания вслепую, а затем ощущение типа: „О, Боже, зачем мы это делаем? Что мы делаем? Мы могли бы сидеть дома и смотреть Netflix“». Но разговор все же состоялся. «Все смогли сказать вслух то, что до этого тихонько бормотали про себя, – говорит Фернандес. – Все мы воспринимаем ту встречу как лучшее свидание вслепую в нашей жизни».

В 2014 году Фернандес и ее подруга Леннон Флауэрс, мать которой умерла от рака, основали некоммерческую организацию The Dinner Party[439] («Званый ужин»). Сейчас в ней состоит 13 тысяч участников из ста с лишним городов США. Каждый новый человек, «присоединяясь к столу», попадает в небольшую группу – обычно около дюжины человек, которые собираются, чтобы поговорить о конкретной утрате, с которой они все столкнулись, например о смерти партнера, родителей или ребенка. Помимо вида утраты группы также иногда разделяются по признаку идентификации участников – например, квиры, женщины и так далее. Месячный абонемент, позволяющий участвовать в таких встречах, обошелся мне в 5 долларов.

Я посещал «Званый ужин» летом и осенью 2022 года. Там были солдаты, медсестры, физиотерапевты, бизнесмены. Весной 2020 года организация перенесла свои собрания в Zoom, и я поучаствовал в нескольких сложных сессиях, подключаясь из различных мест, включая кофейню Starbucks Reserve в Плано (штат Техас) – место не хуже любого другого, чтобы поговорить об умершей маме. Одни люди приходили с совсем свежим горем, когда со смерти родителей прошло буквально несколько дней. У других было больше времени, чтобы справиться с ним.

К тому моменту, когда я присоединился к «Званому ужину», я уже какое-то время подумывал о поездке в Ларами. Я надеялся пообщаться с людьми, которые знают о горе больше, чем я, и подпитаться мудростью тех, кто находился в похожей ситуации. На встречах «Званого ужина» я не беспокоился, что обременяю других, ведь там все подписались на это. Мне не требовалось приглушать свои чувства, минимизировать свои эмоции.

Но я также не могу сказать, что это воспринималось именно как сообщество. Уж больно многое казалось ситуативным. Когда из-за ковида приходилось общаться по видеочату и рядом парковались машины и громко бурлило молоко, трудно было почувствовать настоящую связь с людьми на экране. Но я также ощущал, что акцент исключительно на горе имел какой-то сглаживающий эффект. Эти встречи оказывались настолько интенсивными, настолько серьезными, что мне было трудно сохранять сосредоточенность и вовлеченность. Это, несомненно, мои личные заморочки, и они не имеют отношения к «Званому ужину» или групповой психотерапии в целом, но это был такой ошеломительный поток чувств, что я обнаруживал, что в него легко уйти с головой, и, закрыв ноутбук, чувствовал