Средство от горя - Коди Делистрати

с нами. Член семьи, переживающий разрыв или развод. Сосед, потерявший работу. Мы полагаем, что не можем взять это на себя, что потеря слишком тяжела, поэтому часто вообще ничего не говорим или обмениваемся лишь поверхностными расшаркиваниями. «Сильная физическая боль вытесняет язык, – пишет романист Джулиан Барнс[450]. – Понимание того, что душевная боль делает то же самое, удручает». На групповых мероприятиях я чувствовал себя подавленным всем горем, всеми утратами и обнаружил, что так несложно уйти в штопор, не найти слов, увидеть единственный выход в том, чтобы закрыться и запереться. Это происходило из-за давления, которое я оказывал сам на себя: почему-то мне полагалось произнести правильные слова, которые помогут, полагалось взять на себя горе других людей.

Но, возможно, в этом нет необходимости. Крейн сказал Мари всего несколько слов и все равно почувствовал, что изменил ситуацию, потому что дело было вовсе не в решении проблемы – дело было в присутствии рядом.

Отчасти поэтому я хотел иметь возможность создать собственное повествование, возможность объяснить свое горе и путь через него. Это, как я полагал, поможет мне наладить контакт с другими людьми и получить социальную поддержку, в которой я нуждался. Но рассказ Крейна демонстрирует, что не обязательно понимать чье-то горе, чтобы быть рядом, – равно как и скорбящий может впустить других людей, даже не ощущая, что его полностью понимают.

В Ларами я все еще надеялся вернуться с историей, в которой мог бы сказать: «Это мое горе». Но в каком-то смысле это походило на все те «лекарства», которые я пробовал раньше. Возможно, существовал другой путь.

Было ветрено, а моя куртка не застегивалась; поэтому я прижимал ее к себе – обнимал себя и подталкивал вперед. Я хлопал в ладоши, щелкал пальцами, пел песни – всячески шумел, чтобы не подпускать близко медведей. Всматривался под ноги, быстро и, возможно, слишком эмоционально шагая по камням; я опасался, что те выскользнут из-под ног и утащат меня в пропасть.

Я сознательно продолжал представлять себе катастрофу. Думал, что очередной шаг станет для меня последним. Вот я – моя призрачная версия – кувыркаюсь с обрыва. Вот из-за того куста выскакивает волк. Вот я замерзаю насмерть или срываюсь в ущелье. Тот поход, разумеется, едва ли был опасным, но, идя по стопам матери, я намеренно воображал его таким. Я стучался в ее историю, связывая свой путь с ее. Даже такой простой поступок, как появление в тех же местах, где когда-то побывала она, казался мне сильным сближением. Это было особенно важно, потому что значительную часть детства я провел, создавая собственный нарратив, отличный от ее. Она работала в сфере медицины, меня интересовала история. Она хотела быть ближе к Богу, плавать, жить в Спокане и заниматься библеистикой; я же хотел, по сути, противоположного. Но, нащупав в куртке страницы маминого дневника, я присел на один из камней среди россыпи и позволил ветру трепать меня, а холоду – морозить. Я вытащил страницу и представил, как мама дома лежит в кровати и пишет в большом желтом блокноте, опирая его на колени, а в окна спальни проникает солнце.

 Она заслуживала гораздо большего, гораздо лучшего и все же упорно продолжала каждый день писать хотя бы одну вещь, за которую была благодарна. Даже в самом конце она не поддавалась жалости к себе, а продолжала расширять свой мир благодарности:

Огромная полная луна сегодня утром

Решение Джо по поводу футбола

По мере заполнения страниц благодарность становилась все более абстрактной и часто обращалась к природе. Ветер пытался вырвать страницы из моих рук.

Солнце, проникающее сквозь окно

Дружба

Крупные белые волнистые облака

Синева на вершине потрясала: безоблачное небо. Я и ветер. Я огляделся вокруг, чтобы увидеть то, что когда-то видела мама.

Когда я рассказал об этом переживании брату, он заметил, что мне, должно быть, было спокойно, когда я наслаждался природой, тем, что видела наша мама, и представлял ее помолодевшей и не обремененной болезнью. Так оно и было. В высшей степени так. Честно говоря, я мог бы рассказать массу историй и выводов из этого опыта. Но хотя может показаться, что изложение правильной истории, которая будет звучать наиболее значимо и понятно для других, – это самый верный способ найти поддержку, я также увидел, что сообщество можно создать и другим способом. Чтобы существовать рядом с другим, важно не сколько понимание, сколько наличие терпения. И – как известно Крейну – даже не обязательно обмениваться словами.

В дневнике матери я ощущал ее изумление и признательность, способность к приключениям во время похода, и таким образом я чувствовал близость с ней за пределами царства ее болезни и смерти. Возвращаясь в Ларами после завершения похода, я проехал через городок Сентенниал. Знак на въезде сообщал, что население составляет двести восемьдесят три человека. Там имелся мотель и несколько домов на сваях. Я резко затормозил, когда за поворотом наткнулся на междусобойчик четырех оленей. Я глазел на них, они – на меня; казалось, прошло много минут ожидания, пока они не разошлись. Затем я направился обратно в городок, а вскоре решил двинуться в Спокан, чтобы переосмыслить ту часть истории матери, которую мне было труднее всего выдержать.

Глава 10

Дом

 Психология этого явления никогда не отличалась особой сложностью: я не мог вернуться туда, где видел смерть матери. Но среди очевидного стало трудно разобрать то, что должно быть явным. Мне потребовалось десять лет, чтобы снова принять дом моего детства, увидеть его таким, какой он есть на самом деле, а не как чистую проекцию.

Папа забирает меня из аэропорта на грязной «Тойоте Приус», которую ему перед смертью подарил его отец. Ему уже за семьдесят, но он по-прежнему физически активен и бреется каждое утро. Папа работает на своем ноутбуке, сидя на кухне. Рядом два калькулятора, коробка, в которой пришел его айфон, несколько шнуров. Он живет здесь с 1991 года. Сомневаюсь, что он когда-нибудь переедет.

В каком-то смысле это впечатляет: эта способность, это желание продолжать жить в том же физическом пространстве, на той же площади, которую он когда-то делил с женой. Во многих отношениях это не поддается моему пониманию. Я не могу понять, как он это делает. Запертый в этой коробке воспоминаний. Но мне кажется, что в этом есть нечто достойное восхищения. Оставаться в