Проблемная идентичность. Взгляд психотерапевта - Геннадий Иванович Малейчук

В данной истории мы, очевидно, можем наблюдать, как через экзистенциальный кризис происходит трансформация всех компонентов идентичности клиентки: Я-концепции, концепции Другого и концепции мира, и она выходит на другой, более высокий уровень функционирования личности.

И еще один позитивный результат ее экзистенциального кризиса – у нее пропала депрессия, длившаяся семь лет.

История Лоры, на мой взгляд, очень отчетливо иллюстрирует феномен посттравматического личностного роста, который становится возможным благодаря ее личным качествам и способности не замораживаться в ситуации травмы, а интенсивно ее переживать.

Экзистенциальный кризис: мужество быть собой

Всякий раз, когда я делал не то, что хочу, – я убивал себя.

Каждый раз, когда я говорил кому-то «да»,

в то время как хотел сказать «нет», – я убивал себя.

В. Гусев

Вся жизнь индивида – это не что иное, как процесс

рождения себя;

мы, наверное, рождаемся окончательно к моменту

смерти,

хотя трагическая участь большинства людей —

умереть, не успев родиться.

Э. Фромм

Начну с моей любимой притчи Кафки «Врата закона».

У врат Закона стоял привратник. Пришел к привратнику поселянин и попросил пропустить его к Закону. Но привратник сказал, что в настоящую минуту он пропустить его не может. И подумал посетитель и вновь спросил, может ли он войти туда впоследствии?

– Возможно, – ответил привратник, – но сейчас войти нельзя.

Однако врата Закона, как всегда, открыты, а привратник стоял в стороне, и проситель, наклонившись, постарался заглянуть в недра Закона. Увидев это, привратник засмеялся и сказал:

– Если тебе так не терпится, попытайся войти, не слушай моего запрета. Но знай: могущество мое велико. А ведь я только самый ничтожный из стражей. Там, от покоя к покою, стоят привратники, один могущественнее другого. Уже третий из них внушал мне невыносимый страх.

Не ожидал таких препон поселянин: «Ведь доступ к Закону должен быть открыт для всех в любой час», – подумал он. Но тут он пристальнее взглянул на привратника, на его тяжелую шубу, на острый горбатый нос, на длинную жидкую черную монгольскую бороду и решил, что лучше подождать, пока не разрешат войти.

Привратник подал ему скамеечку и позволил присесть в стороне, у входа. И сидел он там день за днем и год за годом. Непрестанно добивался он, чтобы его впустили, и докучал привратнику этими просьбами. Иногда привратник допрашивал его, выпытывал, откуда он родом и многое другое, но вопросы задавал безучастно, как важный господин, и под конец непрестанно повторял, что пропустить его он еще не может.

Много добра взял с собой в дорогу поселянин, и все, даже самое ценное, он отдавал, чтобы подкупить привратника. А тот все принимал, но при этом говорил:

– Беру, чтобы ты не думал, будто ты что-то упустил.

Шли года, внимание просителя неотступно было приковано к привратнику. Он забыл, что есть еще другие стражи, и ему казалось, что только этот, первый, преграждает ему доступ к Закону. В первые годы он громко проклинал эту свою неудачу, а потом пришла старость, и он только ворчал про себя.

Наконец он впал в детство, и оттого, что он столько лет изучал привратника и знал каждую блоху в его меховом воротнике, он молил даже этих блох помочь ему уговорить привратника. Уже померк свет в его глазах, и он не понимал, потемнело ли всё вокруг или его обманывало зрение. Но теперь, во тьме, он увидел, что неугасимый свет струится из врат Закона.

И вот жизнь его подошла к концу. Перед смертью все, что он испытал за долгие годы, свелось в его мыслях к одному вопросу – этот вопрос он еще ни разу не задавал привратнику. Он подозвал его кивком – окоченевшее тело уже не повиновалось ему, подняться он не мог. И привратнику пришлось низко наклониться – теперь по сравнению с ним проситель стал совсем ничтожного роста.

– Что тебе еще нужно узнать? – спросил привратник. – Ненасытный ты человек!

– Ведь все люди стремятся к Закону, – сказал тот, – как же случилось, что за все эти долгие годы никто, кроме меня, не требовал, чтобы его пропустили?

И привратник, видя, что поселянин уже совсем отходит, закричал изо всех сил, чтобы тот еще успел услыхать ответ:

– Никому сюда входа нет, эти врата были предназначены для тебя одного! Теперь пойду и запру их.

Красивая и глубокая притча, наполненная экзистенциональной тоской и печалью. Тоской за непрожитую жизнь. Ее герой умер в ожидании жизни, ему не хватило мужества для того, чтобы встретиться с собой.

Явно или подспудно эта тема звучит в жизни каждого человека, обостряясь в периоды экзистенциональных кризисов. «Кто я?», «Для чего пришел в этот мир?», «Так ли я живу?», «С теми ли я живу, с кем хочу жить?» – чаще всего эти вопросы хотя бы раз в жизни встают перед каждым.

Уже сама постановка этих вопросов требует определенного мужества, так как предполагает необходимость честной инвентаризации своей жизни и встречи с собой. Именно об этом еще один известный текст.

Старый еврей Авраам, умирая, подозвал к себе своих детей и говорит им:

– Когда я умру и предстану перед Господом, то он не спросит меня: «Авраам, почему ты не был Моисеем?» И не спросит: «Авраам, почему ты не был Даниилом?» Он спросит меня: «Авраам, почему ты не был Авраамом?!»

Встреча с собой неизбежно обостряет тревогу, так как ставит человека перед выбором – между Я и не-Я, Я и Другим, своей жизнью и чьим-то сценарием.

И всякий раз в ситуации выбора мы сталкиваемся с двумя альтернативами: спокойствие или тревога.

Выбирая привычное, знакомое, устоявшееся, мы предпочитаем спокойствие и стабильность. В этом случае мы подбираем уже знакомые пути, сохраняем уверенность в том, что завтрашний день будет похож на сегодняшний, полагаясь на других. Выбирая новое, мы предполагаем тревогу, так как остаемся один на один с собой. Это как ехать в поезде, зная, что у тебя есть гарантированное место, определенный маршрут, гарантированный минимум удобств (в зависимости от класса вагона), конечный пункт. Выйдешь из поезда – и сразу откроются новые возможности, но одновременно и повысится уровень тревоги и непредсказуемости. Чтобы положиться