Ненормальные - Мишель Фуко

руководить душами согласно тридентской формуле, не сталкиваясь однажды с телесными конвульсиями? Руководить плотью, не попадая в ловушку конвульсий, – в этом, я думаю, содержалась серьезная проблема для Церкви, в этом был предмет ее дискуссии с самою собой в отношении сексуальности, тела и плоти начиная с XVII века. Освоить плоть, провести ее сквозь фильтр исчерпывающего изречения и постоянной экзаменовки, подчинить ее всю, в детальном перечне, эксклюзивной власти и, следовательно, поддерживать над плотью неотлучное руководство, владеть ею через руководство, но любой ценой избегать этой уклончивости, увертки, утечки, контратаки, какою является одержимость. Руководить плотью, не допуская, чтобы тело оказывало этому руководству сопротивление, выражающееся в одержимости.

Чтобы разрешить эту задачу, Церковь разработала ряд механизмов, которые я бы назвал антиконвульсантами. Предлагаю разделить эти антиконвульсанты на три типа. Первый метод – это внутренний модератор. Внутри исповедальных практик, внутри практик руководства совестью вводится дополнительное правило – правило сдержанности. Иными словами, в рамках руководства совестью при покаянии по-прежнему надо рассказывать всё, по-прежнему надо во всём признаваться, но с новым условием: нельзя говорить, признаваться как угодно. Таким образом, внутри общего правила полного признания вводится правило стиля, риторические нормы. Вот что я имею в виду. В руководстве по исповеди, относящемся к первой половине XVII века, составленном Тамбурини и носящем заглавие «Methodus expeditae confessionis» (то есть, если я не ошибаюсь, методика быстрой, срочной исповеди), мы находим детальное описание того, что могло быть, должно было быть добротной исповедью по шестой заповеди (то есть по поводу греха сладострастия) непосредственно перед введением этого стилистического модератора 20 . Вот несколько примеров того, о чем следовало говорить или о чем исповедник должен был спрашивать во время такого рода покаяния. По поводу греха «моллитий», то есть искусственного семяизвержения без соития 21 , кающийся – в том случае, если он совершил этот грех, – должен был рассказать, о чем именно он думал, когда производил это семяизвержение. Ибо в зависимости от того, о чем именно он думал, его грех менялся. Думать о кровосмешении было, разумеется, более тяжким грехом, нежели думать о простейшем блуде, даже если в обоих случаях результатом было искусственное семяизвержение без соития 22 . Нужно было спросить или, во всяком случае, узнать из уст кающегося, пользовался ли он при этом неким орудием 23 , пользовался ли он рукой другого человека 24 или частью тела другого человека. Затем он должен был рассказать, какой именно частью тела другого человека он пользовался 25 . Он должен был рассказать о том, пользовался ли он этой частью тела только из утилитарных соображений или же был привлечен к ней неким affectum particularis, особого рода желанием 26 . Если дело касалось греха содомии, также следовало задать ряд вопросов, с тем чтобы выяснить некоторые подробности 27 . Если речь шла о получении удовольствия двумя мужчинами, следовало спросить о том, объединяли ли они свои тела и двигались ли, как это должно иметь место при совершенной содомии 28 . В случае двух женщин, напротив, если поллюция была вызвана простой потребностью в разрядке либидо (explenda libido – говорится в тексте), то это не очень тяжкий грех, обыкновенные «моллитии»  29 . Если же эта поллюция была продиктована влечением к своему (неподобающему) полу, то налицо несовершенная содомия 30 . Что же касается содомии между мужчиной и женщиной, то, если она была вызвана влечением к женскому полу вообще, это не более чем copulatio fornicaria 31 [20]. Но если содомия мужчины по отношению к женщине была обусловлена особым пристрастием к задним частям ее тела, это несовершенная содомия, ибо желаемая часть тела не является естественной; разумеется, этот грех входит в категорию содомских, но так как пол не является неподобающим – ведь речь идет о женщине и мужчине, – так как пол подобающий, совершенной содомии тут нет, есть лишь несовершенная 32 .

Вот какая информация должна была быть собрана, согласно уставу, в течение исповеди (причем в течение срочной исповеди, expedita confessio). Чтобы воспрепятствовать провокационным следствиям правила исчерпывающего рассказа, вводится ряд смягчающих принципов. Одни из них основаны на материальной обстановке исповеди: необходимость затемнения; введение решетки в тесном помещении исповедальни; правило, согласно которому исповедник не должен смотреть в глаза кающемуся, если последний – женщина или молодой человек (формулировка этого правила принадлежит Анджиоло де кивассо) 33 . Другие правила оговаривают характер дискурса; одно из таковых выражается в совете исповеднику: «Требуйте подробного описания грехов только на первой исповеди, затем же, при следующих беседах, ссылайтесь (уже не описывая и не вдаваясь в детали) на те грехи, которые были названы при первой исповеди. Совершали ли вы то, о чем сообщили во время вашей первой исповеди, или же вы совершали что-то такое, чего ко времени первой исповеди не делали?»  34 Таким образом, действительного, прямого употребления дискурса признания можно избежать. Но вот что здесь особенно серьезно и особенно важно: целый риторический корпус, разработанный иезуитами и представляющий собой метод вкрадчивости.

Вкрадчивость является частью пресловутого лаксизма, терпимости, в которой упрекали иезуитов и которая, не будем забывать, всегда была двойственной: с одной стороны, разумеется, была терпимость на уровне покаяния, то есть легкое возмещение за грехи, если есть хотя бы какие-то обстоятельства, позволяющие смягчить вину; но, с другой стороны, существовала и терпимость на уровне речи. Терпимость иезуитов позволяла кающемуся не говорить всё или, во всяком случае, не вдаваться в подробности, ибо принцип терпимости гласит: лучше будет, если исповедник отпустит смертный грех, который он считает простительным, чем если самой своей исповедью он заронит в дух, в тело, в плоть своего прихожанина новые искушения. Именно в этом смысле Римский собор 1725 года 35 прямо рекомендовал исповедникам быть осторожными в беседе с кающимися, особенно когда кающиеся – молодые люди или тем более дети. В результате чего сложилась парадоксальная ситуация, когда в этой структуре признания, которую мы разбираем вот уже третью лекцию, стали действовать два правила: правило полной и эксклюзивной дискурсивности, а также новое правило сдерживаемой речи. Нужно говорить всё и нужно говорить об этом как можно меньше; другими словами, «говорить об этом как можно меньше» является тактическим принципом в рамках общей стратегии, согласно которой нужно говорить всё. Придерживаясь всего этого, Альфонсо де Лигуори в конце ХVIII – начале XIX века предлагает свод правил, описывающих новую исповедь и формы признания в рамках нового – действующего по