Ненормальные - Мишель Фуко

очень неторопливых волнах христианизации, то есть со времен Античности. колдовство было в полном смысле этого слова периферийным феноменом. В том, до чего прежняя христианизация не добиралась, в тех культовых формах, которые сохранялись на протяжении веков, а может быть, и тысячелетий, христианизация XV–XVI веков встречает препятствия, а затем придает этим препятствиям вес, демонстративную и одновременно противящуюся демонстрации форму. Именно колдовство в это время кодифицируется, принимается к рассмотрению, осуждается, пресекается, выжигается, изничтожается механизмами инквизиции. колдовство оказывается вовлечено в процесс христианизации, причем как феномен, расположенный на внешних границах этого процесса. Это периферийный и поэтому в большей степени деревенский, нежели городской, феномен; это феномен, заявляющий о себе в островных или горных регионах, именно там, куда не простиралось влияние традиционных, средневековых очагов христианизации, крупных городов.

Что же касается одержимости, то, хотя она также становится мишенью этой христианизации, которая разгорается с новой силой с конца XV века, ее следует счесть скорее внутренним, нежели внешним явлением. Она – не столько признак включения в христианский мир новых регионов, новых географических или социальных областей, сколько следствие методичного освоения религией тела, а также того всеобъемлющего дискурса и эксклюзивного авторитета, того двойного механизма, о котором я только что вам говорил. Впрочем, это сразу же подтверждается тем обстоятельством, что колдовство разоблачается главным образом извне, его разоблачают авторитетные, именитые граждане. кто такая ведьма? Это женщина с окраины деревни, граничащей с лесом. Это дурная христианка. А кто такая одержимая (одержимая XVI века, а особенно XVII и начала XVIII века)? Это отнюдь не та, кого разоблачил кто-то другой, это та, что признается, исповедуется, причем исповедуется спонтанно. к тому же это не деревенская женщина, а горожанка. Театром одержимости, от Лудена до парижского кладбища Сен-Медар, является город, маленький или большой 2 . Более того, одержимая – это не простая горожанка, а монахиня. Более того, в монастыре она чаще всего не послушница, а старшая монахиня или даже настоятельница. Внутри самого христианского института, внутри тех самых механизмов духовного руководства и нового покаяния, о которых я вам говорил, – вот где возникает этот уже не маргинальный, а, наоборот, вполне центральный персонаж новой технологии католицизма. колдовство появляется на внешних границах христианства. Одержимость появляется в самой его сердцевине и в тот самый момент, когда христианство стремится внедрить свои механизмы власти и контроля, провести свои дискурсивные предписания в самое тело индивидов. когда церковь запускает индивидуализирующие и принудительные механизмы контроля и дискурса, тогда-то и появляется одержимость.

Об этом свидетельствует тот факт, что сцена одержимости с ее ключевыми элементами совершенно не похожа на сцену колдовства, коренным образом отлична от нее. Центральным персонажем в историях одержимости становится исповедник, духовник, пастырь. В громких случаях одержимости в XVII веке мы обнаруживаем следующие имена: Гофриди из Экса 3 , Грандье из Лудена 4 . В деле о кладбище Сен-Медар в начале XVIII века это будет реальный персонаж, пусть и умерший к моменту выяснения одержимости: дьякон Франсуа де Пари 5 . Таким образом, в центре сцены одержимости, в сердцевине механизмов одержимости оказывается священнослужитель, персонаж, наделенный полномочиями священника (полномочиями наставничества, авторитета и дискурсивного принуждения). Если в колдовстве мы имели дело с простой дуальной формулой с дьяволом по одну сторону и ведьмой по другую, то в рамках одержимости возникает трехсторонняя, а к тому же и дополнительно усложненная система отношений. Возникает трехчленная матрица: прежде всего, конечно, дьявол; на противоположном краю – одержимая монахиня; и между ними – страивающий отношение исповедник. Причем исповедник или духовник является заведомо усложненной и раздваивающейся фигурой: либо исповедник, который сначала был хорошим исповедником, хорошим духовником, но в определенный момент стал плохим, перешел на противоположную сторону; либо две группы исповедников или духовников, вступающих в соперничество. Это отчетливо видно, например, в луденском деле, где есть представитель белого духовенства (священник Грандье) и, в противопоставлении ему, другие духовники или исповедники, которые вмешиваются в дело, представляя черное духовенство: таков первый дуализм. Далее, внутри черного духовенства есть еще один конфликт, еще одно раздвоение между теми, кто выступает в качестве патентованных экзорцистов, и теми, кто выполняет роль духовников и в то же время врачевателей. конфликт, соперничество, состязание, конкуренция между капуцинами и иезуитами и т. д. Во всех прочих случаях центральный персонаж духовника, исповедника, также размножается, раздваивается сообразно конфликтам, свойственным церковному институту как таковому 6 . Что же касается одержимой, третьего члена триады, то она тоже раздваивается – в том смысле, что не является, в отличие от ведьмы, пособницей, покорной служанкой дьявола. Ее статус сложнее. Одержимая – разумеется, та, что находится во власти дьявола. Но как только эта власть поселяется, укореняется в теле одержимой, как только эта власть проникает в нее, она встречает сопротивление. Одержимая – это та, что сопротивляется дьяволу, будучи его восприемницей. Таким образом, и она представляет собой дуализм: то, что подчиняется дьяволу и что уже не является ею, а становится просто-напросто дьявольским орудием; и другая инстанция, она сама, сопротивляющаяся одержимая, которая направляет против дьявола собственные силы или ищет поддержки со стороны духовника, исповедника, Церкви. В одержимой скрещиваются злодеяния демона и благодеяния божественного или церковного покровительства, к которому она обращается. Можно сказать, что одержимая фрагментирует и будет бесконечно фрагментировать тело ведьмы, которое доселе (если взять схему колдовства в его простейшей форме) было соматическим единством, проблема деления которого не поднималась. Тело ведьмы просто состояло на службе дьявола или было наделено им рядом способностей. Тело же одержимой – это множественное тело – тело, которое в некотором смысле рассеивается, рассыпается на множество противоборствующих способностей, сил, ощущений, которые обуревают и пронизывают его. Эта беспредельная множественность является, наряду с яростной схваткой добра и зла, одной из общих характеристик феномена одержимости.

Также надо сказать вот что. Тело ведьмы, согласно процедурам заклинания колдовства, применявшимся инквизицией, – это единое тело, состоящее на службе Сатаны или, при необходимости, оккупируемое его неисчислимыми полчищами: асмодеями, вельзевулами, мефистофелями и т. д. Шпренгер насчитывал тысячи и тысячи дьяволов, носившихся по миру (я позабыл их точное число, кажется, триста тысяч, но это не важно) 7 . Теперь же, с телом одержимой, всё меняется: тело одержимой само по себе является средоточием беспредельного множества движений, сотрясений, ощущений, толчков, болей и удовольствий. Поэтому понятно, как и почему с появлением одержимости исчезает один из фундаментальных элементов колдовства, а именно договор. колдовство было, как правило, разновидностью обмена: «Ты отдаешь мне свою душу, – говорил Сатана ведьме, – а я передаю тебе часть моей власти»; или же: «Я