Глубинная психология и путь к себе. Как почувствовать смысл в жизни - Наталия Александровна Павловская

Философ и психолог Уильям Джеймс в книге «Многообразие религиозного опыта»[7], сам будучи человеком чрезвычайно рациональным, обозначает мистицизм следующими основными признаками.

«Неизреченность» — мистический опыт контакта с божественным невозможно в точности структурно описать, также его невозможно мультиплицировать или передать как протокол. Джеймс сравнивает этот опыт с музыкой, для которой нужен особый слух, и с влюбленностью.

«Интуитивность» — человек получает некую информацию без участия рационального, это такое знание без знания.

Также Джеймс обозначает мистическое ощущение жизни «космическим сознанием» и, ссылаясь на Гегеля и других философов, описывает совершенство человеческого существа, в природе которого заложены иррациональные способы познания.

При этом не стоит думать, что мистическое постижение доступно исключительно людям, глубоко погруженным в какую-либо религиозную традицию и практику. Вот пример: легендарная католическая святая, основательница монашеского ордена кармелиток, первая испанская писательница и мистик Тереза Авильская в автобиографии и в книге «Внутренний замок»[8] описывает опыт ошеломляющего прозрения и постижения сущности божественной Троицы как особой целостности во время длительной молитвы. Понятно, что образ всей ее жизни был ориентирован на глубокую воцерковленность, регулярные молитвенные практики.

Однако недавно близкая подруга поделилась со мной необъяснимым мистическим переживанием, открывшим ей суть той же Троицы и неописуемое чувство постижения целостности, очень близкое описаниям Терезы Авильской. При этом подруга — совершенно светский человек. Правду сказать, это переживание она испытала, когда случайно, импульсивно зашла в безлюдный собор. Но это, скорее всего, сыграло вспомогательную роль: просто знакомая оказалась в месте, где есть все условия, чтобы отвлечься от будничных мыслей и погрузиться в созерцание.

Конечно, здесь работает тот же принцип, что и с любым другим навыком: чем больше мы практикуем, тем более прочный, глубокий опыт получаем. Человек, подобный Терезе Авильской, может чаще и больше пребывать в контакте с духовным и из этого особого состояния делать выводы о себе и мире, принимать решения более уверенно, с большим пониманием себя. Для тех же, кто, как моя знакомая и большинство людей, не имеет навыка регулярного общения с бессознательным, такие опыты подобны захватывающим дух, навсегда меняющим представление о мире и себе, но редким вспышкам.

Для того чтобы на нас что-то снисходило, нам хорошо бы пытаться к этому восходить. Настолько, насколько каждый из нас может. И здесь важно понимать, чувствовать, какой вы. Если вы знаете себя как человека рационального, то вам больше подойдут объясняющие, «талмудические», структурно организованные способы связи с духовным.

Например, руководство по духовным практикам, написанное Игнатием де Лойолой[9], также легендарным католическим святым, основателем ордена иезуитов, содержит детализированное описание молитв, медитаций, образов. Упражнения рассчитаны на четыре недели, в течение которых Лойола предлагает следовать четкому плану для постижения состояния возвышенности и очищения души. Такой подход будет весьма поддерживающим для рационального, структурного человека.

А если вы больше эмоциональный, чувствующий человек, то вам лучше идти интуитивным, мистическим путем: быть настроенным на встречу и просто ждать особого состояния. Примером может послужить биография знаменитого саксонского мистика Якоба Бёме. Он был простым сапожником, которому нравилось на досуге читать духовные книги. Но однажды его посетило видение, открывшее ему суть человека и фундаментально изменившее понимание жизни. Впрочем, Якобу понадобилось еще много лет, чтобы отважиться передать свое знание другим и написать легендарный трактат «Аврора, или Утренняя заря в восхождении»[10].

Для кого-то весьма полезным будет записывать свой опыт познания буквально в виде наставлений и откровений, как средневековый итальянский философ и теолог Фома Аквинский или древний христианский святой Иоанн Дамаскин. Это очень структурные тексты, где все, даже неосязаемое и непознаваемое, разложено по пунктам и где есть четкий план, выстроенный на причинно-следственных связях.

Можно поступить иначе: вести записи в художественной, метафорической форме, как это делал, например, испанский святой, поэт и мистик Иоанн Креста в своих поэмах «Духовная песнь» и «Темная ночь». Вот так он изображает переживание встречи человеческой Души и божественного Духа в «темной ночи» душевных метаний и сомнений:

О ночь, нежней рассвета!

О ночь, что провожатой мне служила!

О ночь благая эта,

что с Милым обручила[11].

Или арабский мистик, художник, писатель Джебран Халиль Джебран, размышляя в трактате «Пророк» о переживании страха смерти:

Жизнь и смерть едины, как едины река и море.

В глубине надежд и желаний лежит молчаливое знание запредельного.

И как семена, спящие под снегом, сердце видит сны о весне.

Верьте снам, ибо в них скрыты врата в вечность. Страх перед смертью —

Лишь трепет пастуха, стоящего перед царем,

Который возложит на него руку в знак милости.

Разве в трепете не таится радость от того, что он будет отмечен царем?[12]

А вот, например, великий иудейский визионер Исаак Лурия, основатель каббалы, не оставил ни одного сочинения. Когда его спрашивали, почему он не пишет книги, он отвечал: «Это невозможно: выразить на бумаге то, что воспринимает душа». Откровения Исаака Лурии записывал его ученик Хаим Виталь, причем он утверждал, что учитель приходил к нему даже после смерти — в сновидениях, чтобы сообщать пророчества.

Также не оставили письменных свидетельств основатели хасидизма. Они тоже утверждали, что относящееся к мистической сфере не выразить словами, что это может быть лишь прожито. Да и Христос, как мы знаем, не писал сочинений, а обращался к людям только с устным словом, а уж Евангелия — «благие вести» о его учении — писали его ближайшие последователи.

В общем, важно, чтобы контакт с духовным для каждого человека был действительно похож на любящие, подходящие, свойственные именно ему. Анри Бергсон в книге «Два источника морали и религии» пишет: «Упрекая мистицизм в том, что он выражается на манер любовной страсти, забывают, что любовь началась как плагиат у мистики и у нее заимствовала ее жар, ее порывы, ее экстазы»[13]. Звучит иронично, но суть метафоры, на мой взгляд, здесь передана верно. Когда мистицизм упрекают в том, что он изъясняется на манер любовной страсти, то забывают, что именно любовь начала с плагиата у мистики, именно она заимствовала у нее ее пыл, порывы, экстаз; используя преобразованный ею язык страсти, мистика лишь вернула свое достояние.

Замечательно, если каждый из нас ищет свою особую форму сотрудничества разума, души и духа, которая может включать в себя и правила, и ритуалы, и дисциплину, и — свободное парение, пребывание в неизвестности, спонтанность.

Например, глубинная