Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

Марго-королева любви.

глава первая

Глава 1. Тени замка Уссон

Ветер воет за толстыми стенами Уссона так, словно сам Дьявол скребется в мои окна, требуя отдать ему долг. Но я, Маргарита де Валуа, дочь королей, сестра королей и жена короля, давно расплатилась со всеми долгами. И с Богом, и с Дьяволом, и с Францией.

Я сижу у огромного камина, чуствуя, как тепло от гудящих дубовых поленьев с трудом проникает в мои озябшие кости. Мои пальцы, когда-то сводившие с ума лучших мужчин Европы, теперь покрыты старческой пигментацией и слегка дрожат, когда я беру в руки гусиное перо. Говорят, что старость — это время покаяния. Вздор. Старость — это время, когда тебе больше не нужно лгать. Ни кому. Даже самой себе.

Господин Брантом, этот милый льстец, написал обо мне возвышенные строки, воспевая мою красоту и добродетель. Читая его писанину, я долго смеялась, пока смех не перешел в сухой, лающий кашель. Добродетель Маргариты Наваррской! Какая нелепость. Если бы стены Лувра могли говорить, они бы захлебнулись от историй о пролитой крови, сладком яде и простынях, смятых в приступах животной страсти. Я хочу написать правду. Свою правду, пахнущую мускусом, порохом и ржавой кровью.

Я закрываю глаза, и гул осеннего ветра в трубе кажется мне гулом огромного, ненасытного улья, которым был королевский двор моего брата, Карла IX.

Запах… Первое, что возвращается ко мне из бездны времени, — это запах Лувра. Это не аромат роз, как думают наивные простаки. Дворец пропах застарелым потом сотен немытых тел, конской мочой, псиной и тяжелой, удушливыми духами, которыми придворные дамы и кавалеры пытались заглушить вонь. Но сквозь эту смесь всегда, каждую минуту, пробивался другой, тонкий и страшный аромат. Запах страха.

Мне было восемнадцать. Я была свежа, как утренний персик, но моя душа уже начала покрываться тонкой коркой льда. Жить во дворце Валуа и оставаться невинной овечкой было невозможно — вас бы сожрали еще до ужина. Моя мать, Екатерина Медичи, эта черная флорентийская вдова, научила меня главному уроку: тело женщины — это разменная монета, а ее улыбка — кинжал, спрятанный в рукаве.

Я помню то утро. Я стояла перед венецианским зеркалом в своих покоях. Моя камеристка, Жилонна, затягивала на мне жесткий корсет, впивавшийся в ребра. — Сильнее, — приказала я, чувствуя, как не хватает воздуха. Моя грудь, уже налившаяся тяжелым, юным соком, должна была высоко и гордо вздыматься над глубоким вырезом платья из темно-зеленого бархата. Я смотрела на свое отражение: густые, темные волосы, огромные, блестящие глаза, полные губы, которые так и просили, что бы их смяли поцелуем. Я уже знала, какую власть эта оболочка имеет над мужчинами. Я видела, как соловеют их взгляды, когда я прохожу мимо. В этом было что-то пьянящее — чувствовать, как в животе разливается тепло от одного лишь понимания собственной власти.

Но эта власть была иллюзией. Я была лишь красивой куклой в руках матери.

В то утро в Лувре было неспокойно. Воздух звенел от напряжения. В коридорах шептались о гугенотах, о принце Конде, о новой войне. Я вышла из своих покоев, в сопровождении двух фрейлин, ступая по натертому паркету, и почти сразу столкнулась со своим братом, королем Карлом.

Он тяжело дышал. Его глаза, желтоватые и безумные, бегали из стороны в сторону. От Карла несло псарней и свежей кровью — он только что вернулся с утренней охоты, где собственноручно вспорол брюхо загнанному оленю. Его камзол был покрыт бурыми пятнами. — Марго… — прохрипел он, хватая меня за плечо своими длинными, потными пальцами. Его ногти впились в мой бархат. — Эти проклятые еретики… они хотят забрать мое королевство. Я их всех вырежу. Слышишь? Выпущу им кишки!

Он часто так говорил. С детства я привыкла к виду смерти. Помню, как нас, совсем еще детей, мать вывела на балкон в Амбуазе, чтобы показать казнь заговорщиков. Людей вешали на железных крюках, их тела дергались в агонии, а толпа внизу ревела. Мать стояла с неподвижным лицом, словно смотрела театральное представление, а мой брат Генрих, будущий герцог Анжуйский, изящно подносил к носу надушенный платок. Тогда я впервые поняла: в этом мире есть только палачи и жертвы. Я поклялась себе, что никогда не стану жертвой. Нет,я тогда понимала, как жестоко ошибаюсь.

Карл отпустил меня и побрел дальше по коридору, оставляя за собой шлейф запаха смерти. Я стряхнула невидимую грязь со своего плеча. Мое сердце билось ровно. Я уже умела носить маску.

Вечером того же дня должен был состояться бал. Обычный луврский бал, где за мазуркой и гальярдой решались судьбы государств, а в темных альковах шептались заговорщики. Я готовилась к нему как к сражению. Я знала, что за мной будут наблюдать десятки глаз. Гугеноты, католики, шпионы Испании, осведомители Англии… Но мне было плевать на политику. В моей крови бурлила юность, требующая своего.

Я спустилась в бальную залу, когда музыканты уже играли бранль. Сотни свечей плакали горячим воском, заливая зал желтым, неестественным светом. Духота стояла невыносимая. Мужчины в тесных колетах, женщины в тяжелых робах, расшитых жемчугом. Лицемерие, возведенное в абсолют. Я скользила сквозь толпу, одаривая придворных холодной, заученной улыбкой.

«Смотрите на меня, — думала я. — Любуйтесь. Желайте меня. Но вы ни когда меня не получите».

Именно тогда, в этой душной, пропахшей ядом и духами толпе, золотой луч прорезал луврский мрак. Толпа расступилась, словно море перед пророком. И я увидела его.

Высокий, статный, с гривой светлых волос и глазами цвета грозового неба. На нем был серебристый камзол, сидевший на его широких плечах так, будто он в нем родился. Он шел с легкой, хищной грацией породистого барса, и при каждом его шаге женщины замирали, забывая дышать.

Генрих де Гиз. Герцог Лотарингский.

Мой взгляд столкнулся с его. И в этот миг стены Лувра, шепоты заговорщиков, безумный брат-король и страшная мать — все это перестало существовать. В низу живота сладко заныло, по спине пробежала горячая дрожь. Я почувствовала то, чего так долго ждала — сокрушительную, слепую, звериную тягу.

Он подошел ко мне, не сводя своих опасных, смеющихся глаз с моего лица. — Ваше Высочество, — его голос был глубоким, бархатным, пробирающим до костей. Он поклонился, и, беря мою руку для поцелуя, его губы задержались на моей коже на