Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

Это было как ожог. В этот момент юная Маргарита умерла. Родилась королева Марго. И ее путь был выстлан не лепестками роз, а осколками сердец и лужами крови.

Я переворачиваю исписанный лист. Камин в Уссоне продолжает гудеть. Тени прошлого столпились за моим креслом, они ждут, когда я назову их имена. Я обмакиваю перо в чернильницу. Все только начинается.

глава вторая

Глава 2. Золотой мальчик

После того бала Лувр стал кажется мне совершенно другим. Словно с него сорвали пыльный, тяжелый гобелен, обнажив тайные двери и узкие, темные коридоры, пульсирующие скрытой жизнью. До той встречи я была просто принцессой Франции, послушной дочерью своей матери, запертой в золотой клетке этикета. Но взгляд Генриха де Гиза пробил эту клетку на сквозь.

Я не могла уснуть. Моя кровать под тяжелым балдахином казалась мне душным склепом. Я ворочалась, сминая тонкие батистовые простыни, и мое тело, словно пробудившееся от долгого летаргического сна, горело незнакомым, пугающим огнем. Я чуствовала каждый дюйм своей кожи: как ткань трется о бедра, как прохладный ночной воздух касается разгоряченных плеч. В низу живота тянуло так сладко и мучительно, что я до крови прикусила губу, чтобы не застонать в темноту.

Не выдержав, я отбросила одеяло. Жилонна, моя верная камеристка, спала в соседней комнате, тихо посапывая. Я не стала ее будить. Накинув поверх легкой ночной сорочки тяжелый бархатный плащ на подбитый куницей, я босиком выскользнула за дверь.

Ночной Лувр — это чудовище, которое только притворяется спящим. Сквозняки гуляли по длинным галереям, заставляя пламя редких факелов биться в агонии и отбрасывать на каменные своды уродливые, пляшущие тени. Пахло сгоревшим воском, сыростью стен и той неистребимой, сладковатой вонью нечистот и старой крови, которую не могли заглушить ни какие благовония. Я шла бесшумно, как привидение, сама не зная, куда меня ведут ноги. Вернее, мой разум отказывался признавать то, что уже давно решило мое тело.

Я спустилась по винтовой лестнице в галерею, соединяющую крыло короля с покоями королевы-матери. Сдесь было почти темно. Только лунный свет, пробиваясь сквозь высокие, узкие окна, рисовал на полу бледные квадраты.

И вдруг я услышала шаги. Уверенные, легкие, сопровождаемые тихим звоном шпор. Сердце прыгнуло к горлу и забилось там, как пойманная птица. Я отшатнулась в глубокую нишу окна, вжавшись лопатками в холодный камень.

Из мрака вынырнула высокая фигура. Даже в этом тусклом свете луны я сразу узнала его. Широкие плечи, небрежно накинутый колет, золотистая грива волос, перехваченная черной лентой. Генрих. Лотарингец. Он шел не таясь, словно весь этот дворец, со всеми его интригами и ядами, уже принадлежал ему.

Поравнявшись с моей нишей, он внезапно остановился. Охотник почуял добычу. Медленно, грациозно, как огромный кот, он повернул голову. Его глаза, мерцающие в темноте, безошибочно нашли меня.

Он не сказал ни чего. Просто шагнул ко мне, вторгаясь в мое личное пространство, отрезая путь к бегству. От него пахло дорогим испанским седлом, мускусом и свежестью ночного ветра. Я замерла, врятли даже понимая, дышу я или нет.

— Ваше Высочество, — его шепот был похож на шорох шелка. — Опасно гулять одной по Лувру в такой поздний час. Призраки прошлого могут напугать вас.

— Я не боюсь призраков, монсеньор, — мой голос дрогнул, предательски выдавая волнение. — Я боюсь живых.

Генрих усмехнулся. В этой улыбке было столько дерзости и мужской силы, что у меня перехватило дыхание. Он поднял руку. Медленно, словно давая мне время отстраниться, он протянул пальцы к моему лицу. Я стояла как парализованная. Его жесткие, мозолистые от постоянного обращения с эфесом шпаги пальцы коснулись моей щеки. Это было легкое, почти невесомое прикосновение, но оно обожгло меня, как удар раскаленного клейма.

Дрожь прошила мое тело от макушки до пят. Я невольно подалась на встречу его руке, закрывая глаза. Бархатный плащ соскользнул с моих плеч, обнажив шею и ключицы, прикрытые лишь тончайшим батистом сорочки.

Гиз сделал еще один шаг, вплотную прижав меня к холодной стене окна. Его грудь, твердая как кираса, коснулась моей груди, и я почуствовала, как часто и гулко бьется его сердце.

— Вы прекрасны, Марго, — хрипло выдохнул он. Он впервые назвал меня по имени, без титулов, и в этом было столько собственнической наглости, что я должна была бы дать ему пощечину. Должна была позвать стражу. Но я лишь запрокинула голову.

Его губы коснулись моей шеи. Горячие, влажные. Он целовал пульсирующую венку, вдыхая аромат моей кожи, и его руки скользнули по моей талии, жестко и властно прижимая меня к себе. Мои пальцы сами собой зарылись в его густые, золотые волосы. Я не могла сопротивляться этой дикой, первобытной силе, которая исходила от него.

Это не было похоже на те галантные, скучные поцелуи рук, к которым я привыкла. В этом была животная жажда, предверие битвы. Его губы накрыли мои. Сначала нежно, пробуя на вкус, а затем, когда я ответила на поцелуй, приоткрыв рот, он смял мои губы с пугающей, жадной страстью. Его язык проник внутрь, исследуя, подчиняя. Я задыхалась от нахлынувшего желания, мои ногти впивались в ткань его камзола. В этот момент я забыла о короле, о матери, о том, что Лотарингцы — враги дома Валуа. Были только его горячие губы, жесткие руки, скользящие по моему бедру сквозь тонкую ткань сорочки, и пульсация крови в висках.

Внезапно где-то в глубине коридора хлопнула дверь, и раздался пьяный, надрывный крик — кто-то из швейцарских гвардейцев затеял драку. Этот звук, грубый и уродливый, разрушил колдовство.

Генрих резко отстранился. В его глазах еще плескалась темная, мутная страсть, но разум уже брал верх. Он тяжело дышал, глядя на мои припухшие, влажные губы.

— Нам нужно идти, моя королева, — тихо сказал он, поднимая с пола мой бархатный плащ и заботливо укутывая мои дрожащие плечи.

Он поклонился, на этот раз почтительно, но в его взгляде читалось обещание. Обещание, от которого по моей спине побежали мурашки восторга и ужаса. Он растворился в темноте коридора так же внезапно, как и появился.

Я осталась одна, прислонившись к ледяному камню стены. Мои колени подкашивались, а губы горели от его первого, запретного поцелуя. Возвращаясь в свои покои, я не замечала ни страшных теней Лувра, ни запаха тления. Я несла в себе эту новую, горячую тайну, не подозревая, что за этот короткий миг слабости мне придется расплачиваться кровью, слезами и отрезанными