Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

глава третья

Глава 3. Глаза Медузы

Говорят, что Медуза Горгона обращала людей в камень одним лишь своим взглядом. Те, кто сочинял эти древние мифы, просто ни когда не встречали мою мать. Екатерине Медичи не нужны были змеи вместо волос, что бы заставить кровь стыть в жилах. Ей достаточно было просто посмотреть на вас своими тяжелыми, немигающими глазами, цвет которых напоминал болотную воду, чтобы вы почуствовали себя мышью, парализованной перед броском гадюки.

После той ночи в коридоре я летала как на крыльях. Я была глупой, опьяненной первым глотком страсти девченкой. Мне казалось, что наша с Генрихом тайна скрыта от всего мира. Мы обменивались мимолетными взглядами на мессах, наши руки случайно соприкасались, когда он подавал мне перчатку. Я думала, что мы невероятно осторожны. Какая непростительная, самоубийственная наивность. Если у стен Лувра были уши, то у моей матери были глаза в каждой замочной скважине.

Кара настигла меня на третий день.

Вечером должен был состояться большой прием в честь послов Савойи. Дворец гудел, готовясь к торжеству. Я сидела в своих покоях, когда дверь без стука отворилась, и на пороге возник мадам де Сов, одна из "летучего эскадрона" матери — тех красивых, безжалостных фрейлин, чьими телами Екатерина расплачивалась за политические секреты.

— Ее Величество королева-мать желает видеть вас, принцесса, — произнесла она с вежливой, но пустой улыбкой. — Немедленно.

Внутри у меня все оборвалось. Жилонна, расчесывавшая мои волосы, выронила гребень. Я встала, стараясь сохранить на лице маску высокомерного спокойствия, и пошла вслед за фрейлиной.

Покои Екатерины Медичи находились в самом сердце Лувра, но воздух сдесь всегда казался другим. Он был тяжелым, пропитанным запахом амбры, жженых трав, старой бумаги и чего-то неуловимо-сладковатого. Придворные шептались, что так пахнут мышьяк и аконит, которые флорентийка добавляет в свои знаменитые духи.

Когда я вошла, мать стояла спиной ко мне, рассматривая какую-то астрологическую карту на массивном дубовом столе. На ней было ее неизменное глухое черное платье, которое она носила в знак траура по моему отцу, хотя с его смерти прошли уже годы.

— Оставь нас, — бросила она мадам де Сов, не оборачиваясь. Дверь тихо закрылась. Мы остались одни.

Мать медленно повернулась. В ее пухлых, покрытых дорогими перстнями руках была сжата тонкая хрустальная пробирка. Она посмотрела на меня, и под этим тяжелым, липким взглядом я почуствовала, как съеживается моя душа.

— Маргарита, — ее голос был тихим, почти ласковым, и от этого становилось еще страшнее. — Ты растешь. Твоя грудь налилась, а глаза блестят так же, как у тех уличных девок с улицы Сен-Дени, когда им бросают золотой экю.

— Мадам... — начала я, но она подняла палец, призывая к молчанию.

— Ты думаешь, я слепая? — голос Екатерины внезапно лязгнул, как клинок, выхваченный из ножен. — Ты думаешь, твои собачьи переглядывания с этим лотарингским щенком ни кто не замечает?

Я побледнела. Земля ушла из-под ног.

— Гизы хотят сожрать нас, глупая девченка! — она шагнула ко мне, и я инстинктивно вжалась в дверной косяк. — Они метят на трон моего сына. Лотарингец не любит тебя, дура. Он хочет влезть в твою постель только для того, что бы намотать на свой член корону Франции! А ты, как течная сука, готова раздвинуть перед ним ноги при первом же вздохе!

Ее слова были грубыми, грязными, они хлестали меня по лицу больнее любой пощечины. Я хотела закричать, броситься вон, но страх приковал меня к полу.

В этот момент снизу, из подземелий, располагавшихся прямо под крылом матери, донесся звук. Глухой, нечеловеческий вой, от которого завибрировали половицы. За ним последовал сухой, отчетливый хруст — так ломается толстая сухая ветка под сапогом дровосека.

Мать даже не вздрогнула. Она подошла к небольшому окну, забраному кованой решеткой, и прислушалась.

— Слышишь? — спокойно спросила она. — Это месье де Ланабур. Гугенот. Он тоже думал, что умнее всех, когда передавал письма адмиралу Колиньи. Сейчас метр Кабош тянет его на дыбе. Говорят, на третьем обороте ворота у человека лопаются суставы в плечах, а на пятом — рвутся мышцы бедер.

Снизу снова донесся крик, перешедший в булькающий хрип. Я закрыла рот рукой, чуствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Политика, Марго, это не романтические стишки, которые вам читают в садах Блуа, — Екатерина подошла ко мне вплотную. От нее пахло ладаном и властной, холодной смертью. — Политика — это кровь, пот и дерьмо. И если ты не будешь слушаться меня, если ты еще раз посмеешь строить глазки этому золотоволосому ублюдку, я лично прослежу, чтобы его красивую голову отрубили и принесли тебе на серебряном блюде. А тебя я запру в монастыре, где ты сгниешь заживо.

Внезапный приступ тошноты отступил, уступив место холодной, как лед, ярости. Я посмотрела в эти глаза Горгоны и поняла: она не шутит. Моя жизнь, мое тело, моя любовь — все это принадлежало ей, пока я не научусь быть сильнее.

— Я поняла вас, мадам, — мой голос был до странности твердым, хотя колени предательски дрожали.

— Вот и славно, — мать отвернулась к своим картам, словно потеряв ко мне интерес. — Иди, переоденься. Скоро начнется бал. Ты должна блистать. И улыбайся, Марго. Ради всего святого, улыбайся.

Я вышла из покоев королевы-матери, словно оглушенная. В ушах все еще стоял хруст выворачиваемых костей месье де Ланабура.

Через два часа я стояла в парадной зале, залитой светом тысячи восковых свечей. На мне было платье из золотой парчи, усыпанное рубинами, которые блестели на моей груди, как капли свежей крови. Музыканты на галерее заиграли веселую вольту.

Генрих де Гиз подошел ко мне, сияющий, великолепный, готовый к новой игре. Он поклонился, его глаза обещали мне райские наслаждения. Но когда он протянул руку, я отвела взгляд.

— Мне душно, монсеньор, — произнесла я ледяным тоном, так громко, чтобы услышали стоявшие рядом придворные. — Ваш камзол слишком сильно пахнет конюшней. Отойдите.

В его глазах промелькнула растерянность, а затем гнев, но мне было все равно. Сквозь звуки скрипок и смех придворных дам я все еще слышала, как внизу, в сырой темноте подземелий, рвутся человеческие сухожилия. Я сделала свой первый шаг в бездну, имя