Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

глава четвертая

Глава 4. Запретный плод

Страх — сильное чувство. Он сковывает внутренности ледяным панцирем, заставляет сердце биться с перебоями и диктует нам самые благоразумные поступки. Но когда тебе шестнадцать, когда по твоим венам течет горячая, густая кровь Валуа, желание сгореть в огне кажется гораздо слаще, чем необходимость всю жизнь дрожать в тени.

Я искренне собиралась подчиниться матери. Целую неделю я избегала Гиза. Я смотрела сквозь него на приемах, отворачивалась, когда он проходил мимо, и почти убедила себя, что этот золотоволосый демон мне больше не нужен. Но мое тело жило своей собственной, предательской жизнью. По ночам я просыпалась в холодной испарине, содрогаясь от фантомных прикосновений его грубых, сильных рук. Я ненавидела себя за эту слабость, но ни чего не могла с ней поделать.

На восьмой день, во время утренней мессы, я открыла свой украшенный жемчугом часослов и обнаружила между страницами сложенный клочок пергамента. Бумага пахла мускусом и лошадиным потом — его запах. Там было написано всего несколько слов:«Полночь. Старая шпалерная в заброшенном крыле. Если ты не придешь, я сам выбью дверь твоих покоев и перережу глотки швейцарцам. Твой Генрих».

Он был безумцем. Наглым, самоуверенным безумцем. И именно это сводило меня с ума.

В половину двенадцатого я выскользнула из своей спальни. На мне было простое темное платье без жесткого корсета и плотный плащ. Я кралась по переходам Лувра, вздрагивая от каждого шороха. Старое крыло дворца давно не использовалось, пахло здесь пылью, мышиным пометом и сырой штукатуркой.

Когда я толкнула тяжелую дубовую дверь шпалерной, петли предательски скрипнули. Внутри было темно, лишь узкая полоска лунного света падала на свернутые в рулоны старые фламандские гобелены.

Чья-то стальная хватка сомкнулась на моем запястье, рывком втягивая меня внутрь. Дверь захлопнулась. Я оказалась прижата к стене, а надо мной нависла высокая фигура.

— Ты заставила меня ждать, — его шепот был злым и хриплым. Генрих тяжело дышал, словно после долгой скачки.

— Вы с ума сошли, монсеньор, — я попыталась вырваться, но его пальцы лишь сильнее впились в мое запястье. — Если нас здесь найдут… Моя мать…

— К черту твою мать! — он резко дернул меня на себя, его лицо оказалось в дюйме от моего. Глаза Гиза в лунном свете казались черными, как провалы. — Ты унизила меня перед всем двором, Марго. Ты сказала, что от меня пахнет конюшней!

— Это было нужно, что бы спасти нас! Она знает, Генрих! Она угрожала отрубить вам голову!

Он вдруг рассмеялся. Это был тихий, бархатный, совершенно бесстрашный смех.

— Пусть попробует. Лотарингцы не бояться флорентийских отравительниц и их ручных палачей. Я не отдам тебя ни кому. Слышишь? Даже если мне придется утопить этот чертов дворец в крови.

В его словах была такая первобытная сила, что мой разум окончательно капитулировал. Все доводы рассудка, все угрозы Екатерины Медичи рассыпались в прах. Я смотрела на его дерзкое, прекрасное лицо и понимала, что готова пойти за ним хоть на плаху.

— Генрих… — выдохнула я, и в этом единственном слове была вся моя капитуляция.

Он больше не произнес ни звука. Его губы обрушились на мои — жадно, властно, стирая все границы. Это был поцелуй завоевателя, берущего штурмом крепость. Я ответила ему со всей безумной яростью своей юности. Мои руки обвили его шею, пальцы зарылись в золотые волосы. Мы целовались так, словно пытались выпить друг друга до дна, задыхаясь, кусая губы до солоноватого привкуса крови.

Его руки нетерпеливо заскользили по моему телу. Он не стал возиться с мелкими пуговицами на спине моего платья — я услышала треск рвущегося шелка. Прохладный воздух коснулся моих обнаженных плеч, но в следующее мгновение меня обожгло жаром его тела.

Генрих подхватил меня на руки, словно я ничего не весила, и опустил на стопку свернутых гобеленов, бросив поверх них свой тяжелый плащ. Я лежала перед ним, раскинув волосы по пыльной ткани, полураздетая, дрожащая от холода и невыносимого желания.

Он опустился на колени, стягивая с себя колет и рубашку. Его грудь и плечи были литыми, покрытыми старыми, побелевшими шрамами от тренировочных мечей. Настоящий бог войны, спустившийся ко мне в грязную пыльную комнату.

Его губы коснулись моей груди, обжигая нежную кожу. Я тихо застонала, выгибаясь на встречу его ласкам. Мое тело было натянуто, как тетива лука. Каждый поцелуй, каждое скольжение его мозолистых ладоней по моим бедрам отзывались внутри сладкой, пульсирующей тягучей болью.

— Ты моя, Марго, — хрипел он, покрывая поцелуями мой живот, спускаясь все ниже. — Только моя.

Когда он навис надо мной, раздвигая мои колени, я на секунду испугалась. Инстинктивный девичий страх перед неизведанным заставил меня сжаться. Генрих почувствовал это. Он замер, заглянул мне в глаза, тяжело дыша, и мягко, успокаивающе поцеловал в висок.

— Не бойся, девочка моя. Я буду нежен.

Он солгал. В нем не было нежности — только дикая, всепоглощающая страсть. Когда он вошел в меня, резкая, разрывающая боль пронзила мое тело от низа живота до самого горла. Я вскрикнула, слезы брызнули из глаз, мои ногти до крови впились в его спину. Он замер на мгновение, давая мне привыкнуть, сцеловывая слезы с моих щек, а затем начал двигаться.

С каждым его толчком боль отступала, растворяясь в горячем, пульсирующем ритме. На ее место приходило нечто иное — темное, пьянящее чувство всевластия и подчинения одновременно. Запах пыли, старой шерсти и терпкий мужской пот смешались в дурманящий коктейль. Мы катались по гобеленам, задыхаясь в объятиях друг друга, не замечая ни жесткого пола, ни холода.

Где-то далеко в ночи пробили часы на башне Сен-Жермен-л’Осеруа, но мы не слышали их. В тот миг в мире существовали только его сильное тело, вбивающее в меня сладкую дрожь, и мой сдавленный, хриплый стон, разорвавший тишину заброшенной комнаты.

Когда все закончилось, мы долго лежали на скомканном плаще, тяжело дыша. Генрих гладил мои спутанные волосы. Я прижалась щекой к его влажной груди, слушая, как успокаивается стук его сердца. Внизу, на грубой ткани гобелена, расплывалось небольшое темное пятно моей девичей крови. Плата за вход в мир взрослых.

Я думала про эту кровь и понимала, что пути назад больше нет. Я нарушила приказ матери. Я отдала свою чистоту врагу короны. Я совершила государственную измену.

И, видит Бог, я ни о чем