Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

не жалела. По крайней мере, тогда. Пожилая королева, пишущая эти строки в одиноком замке, знает, какую цену придется заплатить за этот украденный час на пыльных гобеленах. Но юная девочка Марго просто закрыла глаза и провалилась в счастливый сон на плече своего золотого мальчика.

глава пятая

Глава 5. Удар хлыста

Утро после моей первой ночи любви казалось мне самым ослепительным утром во всей истории Франции. Я проснулась в своей постели — под утро Жилонна, трясясь от страха, тайком провела меня обратно в мои покои. Мое тело гудело от сладкой усталости, мышцы тянуло, а между ног еще сохранялось влажное, тягучее тепло, хранившее память о Генрихе.

Я стояла перед зеркалом, пока камеристки одевали меня в великолепное платье из нежно-голубого лионского шелка. Ткань струилась по моему телу, словно вода. Я смотрела в свое отражение и видела совершенно другую женщину. В моих глазах больше не было той пугливой настороженности. Там плясали золотые искры торжества. Я обманула саму Екатерину Медичи. Я отдала себя тому, кого выбрала сама. Какая же я была глупая, самонадеянная девчонка. Врядли я понимала, что во дворце Валуа у каждой тени есть глаза, а у каждого вздоха — цена. И платить по счетам мне предстояло немедленно.

Едва Жилонна успела заколоть последнюю шпильку в моей высокой прическе, как дверь покоев с грохотом распахнулась. На пороге стоял капитан швейцарской гвардии де Нансэ. Его лицо было бледным и напряженным.

— Ваше Высочество, — коротко поклонился он, не смея поднять на меня глаз. — Король требует вас к себе. Немедленно.

Мое сердце пропустило удар, но я заставила себя улыбнуться.

— Я как раз собиралась засвидетельствовать свое почтение государю-брату.

Я шла по коридорам Лувра, и с каждым шагом мое напускное спокойствие таяло. Воздух казался густым, как кисель. Придворные, попадавшиеся мне на встречу, почему-то поспешно отводили взгляды и вжимались в стены. Предчувствие надвигающейся катастрофы холодными пальцами сжало мое горло.

Покои Карла IX располагались на втором этаже. Когда де Нансэ распахнул передо мной тяжелые двустворчатые двери, в нос сразу ударил резкий, тошнотворный запах кислого вина, псины и не мытого человеческого тела. Карл не любил мыться.

Я шагнула внутрь. Кабинет был полутемным, окна задернуты тяжелыми портьерами. Посреди комнаты, сгорбившись, как огромный стервятник, расхаживал мой брат-король. Его глаза воспалились, волосы были всклокочены, а на губах пузырилась белая пена. В углу, небрежно прислонившись к каминной полке, стоял мой другой брат — Генрих, герцог Анжуйский. Он медленно очищал апельсин серебряным ножичком. На его красивом, женоподобном лице играла тонкая, садистская улыбка.

Я поняла все еще до того, как Карл открыл рот. Они знали.

— Ваше Величест… — начала я, опускаясь в глубоком реверансе.

— ШЛЮХА!

Рев Карла был таким страшным, что с потолка посыпалась мелкая штукатурка. Он бросился ко мне с грацией бешеного волка. Я не успела даже выпрямиться. Его тяжелый кулак, на котором блестел массивный перстень с печаткой, врезался мне прямо в лицо.

Голова мотнулась назад. Я почувствовала, как во рту лопнула кожа, и горячая, соленая кровь мгновенно заполнила горло. Удар был такой силы, что я отлетела на несколько шагов и тяжело рухнула на натертый паркет. Мое изысканное голубое платье взметнулось облаком шелка.

— Лотарингская подстилка! — визжал Карл, брызгая слюной. Он подскочил ко мне и с размаху ударил тяжелым охотничьим сапогом в живот.

Я задохнулась. Боль была парализующей, ослепляющей. Я скорчилась на полу, пытаясь вдохнуть воздух, но легкие отказывались работать.

— Вы только посмотрите на эту гордость династии Валуа, — лениво, словно комментируя театральную постановку, протянул из угла герцог Анжуйский. Он бросил кожуру апельсина в камин. — Наша маленькая сестренка раздвигает ноги перед Гизом на грязных пыльных коврах, как последняя рыночная девка. А ведь мы так заботились о ее добродетели.

— Я убью тебя! — Карл схватил меня за волосы, безжалостно вырывая шпильки, и вздернул на колени. Мои глаза слезились от боли, кровь из разбитой губы капала на голубой шелк на груди, оставляя на нем уродливые багровые пятна. — Ты хотела отдать ему Францию?! Хотела, что бы этот белобрысый ублюдок смеялся надо мной, сидя в моей же спальне?!

— Сир… пустите… — прохрипела я, сплевывая кровь. — Ни кто… ни кто не предавал вас…

— Лжешь! — взревел король.

Его свободная рука взметнулась вверх, и звонкая пощечина снова отбросила меня на пол. Я попыталась отползти, инстинктивно закрывая голову руками, но Карл обезумел от ярости. Он набросился на меня, пиная ногами, нанося удары куда попало — по спине, по бедрам, по плечам.

Сквозь гул в ушах я слышала треск рвущейся ткани. Мой прекрасный голубой шелк лопался под его сапогами. Корсет треснул, впиваясь китовым усом в ребра.

— Бейте ее, сир, бейте, — ядовито подзадоривал Анжуйский, подходя ближе. Он изящным движением носка своего сапога ударил меня под ребра. — Из нее нужно выбить эту лотарингскую дурь. Матушка будет очень расстроена, если узнает, что товар попорчен до брачной ночи.

Животный ужас сковал меня. Они действительно могли забить меня до смерти прямо здесь, на этом красивом паркете, под равнодушными взглядами нарисованных на гобеленах античных богов. И ни кто бы не посмел вмешаться. Я закричала — долго, протяжно, срывая голос.

Карл тяжело дышал. Он остановился, глядя на свои руки, перепачканные моей кровью. Безумие в его желтоватых глазах начало медленно сменяться каким-то тупым, животным испугом перед тем, что он наделал.

Он попятился назад, вытирая окровавленные руки о свой камзол.

— Заприте ее, — прохрипел король, отворачиваясь. Его трясло. — Заприте эту суку в ее покоях. И если она попытается хоть с кем-то заговорить, я лично вырежу ей язык.

Анжуйский холодно посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах не было ни капли жалости — только брезгливое удовлетворение. Он развернулся и вышел следом за братом. Двери с грохотом закрылись.

Я осталась одна, лежа на полу в луже собственной крови и обрывках голубого шелка. Все мое тело было одним сплошным, пульсирующим комком боли. Я попыталась пошевелиться, но острая боль в ребрах заставила меня тихо заскулить. Я прижала дрожащую, перепачканную кровью руку к животу.

В то утро на полу королевского кабинета умерла последняя частица моей юношеской наивности. Они хотели сломать меня. Выбить из меня любовь и непокорность сапогами и кулаками. Но они не понимали одного: железо, когда по нему бьют тяжелым молотом на наковальне, не ломается.