Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

Я медленно, стиснув зубы, опираясь на ободранные в кровь ладони, заставила себя подняться на четвереньки. Мои волосы спутанной, окровавленной гривой падали на лицо. Я слизала с разбитой губы густую, железистую кровь. Она была теплой.

— Я не прощу, — прошептала я пустому кабинету, и мой голос, несмотря на хрип, звучал тверже камня. — Никогда....ублюдки....

Я знала, что Гиз не придет меня спасать. Он умен, он не станет рисковать своей головой ради избитой принцессы, когда против него весь двор. Я была совершенно одна в этом замке из яда и кинжалов. И теперь я должна была научиться бить в ответ. Не кулаками. А так, как учила мать — улыбаясь и подмешивая яд в сладкое вино.

Я подтянула к груди разорванные края лифа, скрывая обнажившуюся грудь, и, шатаясь, побрела к дверям. Моя спина была прямой. Принцессы не ползают перед палачами.

Глава шестая

Глава 6. Разлука

Синяки сходят долго. Сначала они наливаются густым, гнилостно-сливовым цветом, затем начинают цвести по краям уродливой зеленоватой желтизной, и лишь потом медленно растворяются, оставляя после себя лишь фантомную боль при резком вдохе. Но душевные раны гниют иначе. Они не меняют цвет. Они просто покрываются тонкой коркой льда, под которой навсегда остается пульсирующая темнота.

Я провела в своих покоях две недели. Король сдержал слово: у моих дверей круглосуточно дежурили два алебардиста из швейцарской гвардии, ни кого не впуская и не выпуская. Моим единственным обществом была верная Жилонна, которая, глотая слезы, втирала в мои отбитые ребра и спину едкие мази из арники и гусиного жира.

В первые дни я лежала в горячечном бреду. Мое тело горело, губы потрескались. Сквозь липкую пелену жара я все ждала, что дверь с грохотом распахнется, и на пороге появится он — мой златоволосый бог, Генрих де Гиз. Я представляла, как он прорубит себе путь сквозь охрану, подхватит меня на руки и увезет далеко от этого проклятого дворца, пахнущего кровью и страхом. Я была наивной, начитавшейся рыцарских романов дурочкой. Вряд ли я тогда понимала, что в большой политике рыцарей не бывает. Бывают только выжившие и мертвецы.

На пятый день жар спал. Я сидела в кресле у окна, кутаясь в теплую шаль, и смотрела на серый, моросящий парижский дождь. Жилонна вошла в комнату с подносом, на котором стояла тарелка ненавистного мне жидкого бульона. Ее глаза были красными и опухшими.

— Говори, — хрипло приказала я. Мой голос все еще срывался после того, как Карл едва не выбил из меня дух.

— Ваше Высочество… — Жилонна поставила поднос на стол и упала на колени, пряча лицо в складках моего платья. — Простите меня, мадам…

— Что случилось? Говори немедленно! — я дернула ее за плечо, и боль в ребрах отозвалась острой вспышкой.

— Герцог де Гиз… он покинул двор, мадам. Король грозился отрубить ему голову за связь с вами. И… чтобы доказать свою невиновность и отсутствие притязаний на вас, герцог… он женился.

Слова падали в тишину комнаты, как тяжелые камни в глубокий колодец.

— Женился? — мой голос прозвучал так бесцветно, словно принадлежал чужому человеку. — На ком?

— На Екатерине Клевской, мадам. Вчера утром. Венчание было тайным и очень поспешным. Они сразу же уехали в Лотарингию.

Я не закричала. Я не упала в обморок. Я просто сидела и смотрела на капли дождя, ползущие по мутному стеклу. Внутри меня что-то тихо и окончательно надломилось.

Он предал меня. Мой смелый, дерзкий лев, обещавший утопить Лувр в крови ради меня, трусливо поджал хвост при первой же угрозе. Он предпочел бросить меня на растерзание обезумевшему брату, а сам нашел спасение в чужой постели, прикрывшись юбками Екатерины Клевской.

— Выйди, Жилонна, — тихо сказала я.

— Но мадам…

— Пошла вон! — рявкнула я с такой яростью, что девушка пискнула и пулей вылетела за дверь.

Я осталась одна. Я встала, сбросила с плеч шаль и подошла к высокому венецианскому зеркалу. На меня смотрело привидение. Впалые щеки, огромные, лихорадочно блестящие глаза, запекшаяся ссадина на губе. На шее и ключицах, не скрытых вырезом простой сорочки, желтели уродливые пятна синяков.

Я вспомнила его горячие руки, сжимавшие эти самые плечи в пыльной шпалерной. Вспомнила его шепот: «Ты моя». Какая жалкая, пошлая ложь. Каждое его слово, каждый стон были лишь инструментом в игре, где я была даже не фигурой, а просто клеткой на шахматной доске.

Глубоко внизу живота, там, где еще недавно пульсировало горячее, сладкое чувство первой любви, начал зарождаться холод. Сначала это был легкий озноб, но с каждой секундой он креп, расползался по венам, замораживая кровь, выстужая сердце. Я смотрела в глаза своему отражению и видела, как в них умирает девочка Маргарита.

Я подняла руку и медленно провела пальцами по холодной поверхности зеркала, словно прощаясь с той слабой, доверчивой дурой, которой была еще неделю назад.

— Больше ни кто, — прошептала я отражению. — Больше ни кто и ни когда не увидит моих слез. Ни кто не узнает, что мне больно. Вы хотели получить куклу? Вы получите ледяную статую.

В тот день я начала создавать свою маску. Это был кропотливый труд. Я училась улыбаться так, чтобы улыбка не затрагивала глаз. Училась говорить ровным, мелодичным голосом, когда внутри все выло от ненависти. Я тренировалась часами, стоя перед зеркалом, добиваясь идеального, непроницаемого выражения лица. Я поняла, что моя красота — это не проклятие, как я думала раньше, а мое самое страшное оружие. Мой доспех.

Когда через полторы недели дверь моих покоев наконец открылась по приказу королевы-матери, и мне было дозволено спуститься к ужину, Лувр замер.

Я вошла в Большую залу не торопясь. На мне было платье из плотного черного бархата, расшитое серебряными нитями, скрывающее все еще не сошедшие синяки на теле. Мои волосы были убраны в строгую, сложную прическу, переплетенную жемчугом. Лицо было выбелено пудрой до мраморной бледности, а губы ярко накрашены кармином.

Придворные расступались передо мной, как перед призраком. В их глазах я читала жадное любопытство, смешанное с испугом. Они ждали увидеть сломленную, заплаканную жертву. Но на встречу им шла королева.

Я подошла к королевскому столу и опустилась в безупречном, грациозном реверансе.

— Ваше Величество, — мой голос прозвенел в абсолютной тишине залы, как удар серебряного колокольчика. — Мадам матушка.

Карл, все еще бледный и дерганный, отвел взгляд, судорожно комкая