Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

в руках салфетку. Он боялся меня. Боялся того неестественного спокойствия, которое от меня исходило. Екатерина Медичи же, напротив, впилась в меня своим тяжелым, лягушачьим взглядом. В ее глазах промелькнуло что-то похожее на одобрение. Она узнала в моем ледяном спокойствии свою собственную породу.

Я села за стол. Я пила вино, смеялась шуткам придворных поэтов, изящно поддерживала беседу с испанским послом. Мои движения были плавными, взгляд — призывным, но холодным, как лезвие стилета. Я чувствовала на себе сотни взглядов мужчин, которые мысленно уже срывали с меня это черное платье, но теперь я знала цену их желаниям.

Генрих де Гиз был далеко, наслаждаясь своей молодой женой и сохраненной жизнью. Я больше не злилась на него. Ненависть — слишком горячее чувство, а внутри меня остался только лед. Я стала неприступной крепостью, ключи от которой выбросила в Сену. Я была готова к новой игре. И в этой игре я больше не собиралась быть пешкой.

глава седьмая

Глава 7. Медведь из-за гор

В политике нет ни чего более отвратительного, чем вынужденные союзы. Это сродни тому, как если бы вас заставили лечь в одну постель с прокаженным, уверяя, что его язвы — это благословение господне. После бегства Гиза и моего перерождения в ледяную статую, я думала, что меня уже ни чем нельзя удивить или напугать. Я научилась смотреть на мужчин, как на марионеток, чьи ниточки можно дергать с помощью томного взгляда или случайно оброненного платка. Но я забыла, что главная кукловодка Франции — моя мать, Екатерина Медичи — играла в игру, масштаб которой я тогда врятли могла постичь.

Двор гудел, как растревоженный улей. Жара тем летом стояла невыносимая, густая и липкая, как патока. В коридорах Лувра пахло скисшим вином, потом и тяжелыми духами, которыми придворные пытались заглушить вонь немытых тел. Но сквозь эту привычную, удушливую атмосферу пробивался новый, электрический ток тревоги. Мы ждали еретиков.

Мать объявила о своем гениальном плане примирения враждующих сторон. Католики и гугеноты должны были забыть о реках пролитой крови, о сожженных деревнях и вспоротых животах младенцев. И залогом этого великого мира, белым голубем, которого выпускают над полем брани, должна была стать я. Маргарита де Валуа. Меня отдавали в жены Генриху де Бурбону, королю Наваррскому, предводителю протестантов.

Я помню день его прибытия во дворец. Королевская семья встречала делегацию гугенотов в Большой галерее. Мой брат Карл, издерганный, с лихорадочно блестящими глазами, то и дело теребил эфес своей шпаги, словно готовясь в любой момент начать резню. Анжуйский брезгливо морщил свой напудренный нос, прижимая к лицу кружевной платок, пропитанный мускусом. Я стояла рядом с матерью, прямая, как клинок, в глухом черном платье, расшитом мелким жемчугом, который походил на застывшие слезы. Мое лицо было непроницаемо.

Когда двери распахнулись, в галерею ворвался ветер, пахнущий пылью, конской сбруей и долгой дорогой. И вместе с ним вошли они.

Свита Наваррского выглядела так, словно стая черных, облезлых воронов приземлилась посреди павлиньего двора. На них не было ни шелка, ни бархата, ни золотого шитья. Только сукно, потертая кожа, тяжелые дорожные сапоги со шпорами и длинные, мрачные плащи. Лица этих людей, обожженные южным солнцем и иссеченные шрамами, были суровы и угрюмы. Они смотрели на нас, разряженных католиков, с не скрываемым презрением и фанатичной ненавистью.

Но мое внимание было приковано к их предводителю.

Генрих Наваррский. Мой будущий муж. Я смотрела на него, и ледяная маска на моем лице едва не треснула от брезгливого изумления.

Я ожидала увидеть короля. Пусть еретика, пусть мятежника, но человека королевской крови. Вместо этого к нам шел какой-то неотесанный гасконский разбойник. Он был среднего роста, жилистый и невероятно подвижный, словно дикий кот. Его черные, жесткие волосы были всклокочены, а борода топорщилась в разные стороны, как куст чертополоха. Одет он был в потертый кожаный колет, на котором явственно виднелись застарелые пятна от вина и, кажется, крови.

Но хуже всего был запах. Когда он приблизился к возвышению, где стояли мы, в нос мне ударила такая густая, сшибающая с ног вонь, что я невольно задержала дыхание. От него несло конским потом, немытым мужским телом, дешевым кислым вином и застарелым чесноком. Этот чесночный дух был настолько сильным, что, казалось, разъедал глаза. Медведь, спустившийся с Пиренейских гор, чтобы осквернить своими грязными лапами мраморные полы Лувра.

— Ваше Величество, — он поклонился Карлу. Его движения были угловатыми, лишенными всякого изящества, но в них чуствовалась скрытая, опасная пружина. Голос его оказался хриплым, с сильным, режущим слух южным акцентом.

Мать выступила вперед, растянув губы в своей знаменитой, змеиной улыбке, от которой у придворных стыла кровь.

— Сын мой, — пропела она, протягивая ему свои пухлые руки. — Мы счастливы приветствовать вас в Париже. Позвольте представить вам вашу невесту. Мою драгоценную дочь, Маргариту.

Наваррский повернулся ко мне. Я смотрела прямо на него, не опуская глаз, как того требовал этикет стыдливой девственницы. В моем взгляде был арктический холод.

Он подошел ближе. Его тяжелый, звериный запах окутал меня, заставляя внутренности сжаться от тошноты. Он посмотрел на мое лицо, выбеленное пудрой, затем его взгляд скользнул ниже. Без всякого стеснения, с откровенной, грубой похотью деревенского мужлана, выбирающего кобылу на ярмарке, он уставился на мою грудь.

В его глазах — темных, хитрых и невероятно живых — вспыхнул плотоядный огонек.

— Мадам, — он попытался изящно взять мою руку, но его пальцы, шершавые, как кора дуба, лишь неуклюже царапнули мою нежную кожу. Его губы, влажные и горячие, прижались к моему запястью, оставив на нем влажный след и резкий запах лука. — Слухи о вашей красоте не лгали. Вы — настоящий бриллиант. Я буду счастлив приколоть его к своей шляпе.

Какая пошлость. Какая невыносимая, вульгарная наглость.

— Боюсь, сир, этот бриллиант слишком тяжел для вашей шляпы, — мой голос был тихим, но он резал, как стекло. Я медленно, с подчеркнутой брезгливостью, выдернула свою руку из его пальцев. — Вы рискуете свернуть себе шею.

В галерее повисла мертвая тишина. Придворные затаили дыхание. Карл дернулся, рука матери впилась в мой локоть с такой силой, что я едва не вскрикнула. Но Наваррский не смутился. Он вдруг запрокинул голову и расхохотался. Это был громкий, лающий смех человека, который привык спать на голой земле и жрать мясо с ножа.

— Острая на язычек! — весело воскликнул он, сверкнув белыми, на удивление крепкими зубами. — Мне нравятся