Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

умы Европы собрались у его постели. Великий анатом Андреас Везалий, специально присланный испанским королем, и наш мэтр Амбруаз Паре. Эти светила науки суетились вокруг постели, как мясники на бойне. Я помню, как однажды тайком пробралась к дверям его спальни. Запах… Боже милосердный, этот запах будет преследовать меня до самой могилы. Сладковато-гнилостный, тошнотворный смрад разлагающейся плоти, гнойного сепсиса. Пахло смертью, прокисшим вином и сукровицей.

Хирурги приказали отрубить головы четверым преступникам в тюрьме Шатле. Они вбивали обломки копий в их мертвые глаза под тем же углом, пытаясь понять, как извлечь занозу из головы монарха, не повредив мозг окончательно. Но все их попытки вытащить острые фрагменты щепы из глаза отца натыкались на его чудовищную, непереносимую боль. Когда щипцы касались раны, отец кричал так, что стекла дрожали в свинцовых переплетах. Этот сильный, властный мужчина сучил ногами, как раздавленное насекомое, умоляя о смерти, умоляя прекратить пытку.

Осколок нельзя было извлечь. Гной медленно пожирал его мозг. Лицо короля распухло, став багрово-черным, правый глаз вытек желтоватой слизью на подушку. 10 июля 1559 года Генрих Второй испустил дух. И в этот момент вместе с его последним, хриплым вздохом, умерла прежняя Франция.

Его смерть открыла ящик Пандоры. На трон сел мой болезненный, слабый брат Франциск, и стервятники почуяли кровь. Гизы, Бурбоны, Монморанси — они вцепились в горло друг другу, прикрываясь святыми лозунгами.

Я сижу у камина и думаю о гугенотах. О католиках. О всех тех, кто уже столько лет рвет нашу страну на кровавые ошметки. Они называют себя истинно верующими. Гугеноты поют псалмы Давида, идя в бой. Католики служат мессы перед тем, как резать глотки младенцам в колыбелях.

Какое невыразимое, тошнотворное лицемерие. Они говорят о милосердном Боге, о Христе, который учил подставлять другую щеку. Но я видела, как люди с именем Иисуса на устах вспарывают животы беременным женщинам-еретичкам, чтобы намотать их кишки на пики. Я видела, как протестанты сжигают священников заживо, поджаривая их на медленном огне, словно каплунов к рождественскому столу, радостно распевая свои гимны.

Как Господь допускает это? Если Он сидит там, на Своем золотом троне в небесах, неужели Ему нравится запах горелого человеческого мяса? Неужели крики женщин, которых насилуют на алтарях разграбленных церквей, звучат для Него слаще ангельских хоров?

Иногда мне кажеться, что религия — это просто самый удобный предлог для зверя, сидящего внутри каждого мужчины, чтобы вырваться наружу. Им не нужен Бог. Им нужна кровь. Им нужна власть. Гугеноты кричат о свободе совести, но на самом деле их вожди — такие же алчные псы, как и лотарингские герцоги. Генрих Наваррский, мой так называемый муж, молился своему протестантскому Богу, но это не мешало ему валяться в постелях католических шлюх и убивать людей с холодным расчетом мясника.

Этот мир жесток. Он пропитан жестокостью до самого основания. В нем нет справедливости, нет высшего замысла. Есть только слепой случай, как та дурацкая щепа, вылетевшая из-под копья неловкого шотландца. Одна крошечная, острая щепка из ясеня — и великий король гниет заживо, изрыгая гной и проклятия, а цветущая страна на полвека погружается в пучину гражданской войны, где брат с улыбкой всаживает кинжал в спину брата.

Моя мать поняла это первой. Стоя у смертного ложа моего отца, глядя на его разлагающееся, обезображенное лицо, она навсегда усвоила урок: в этом мире правит не Бог. Правит тот, кто держит в руках яд и кинжал. И я, маленькая девочка, слушавшая из-за дверей предсмертные хрипы самого могущественного человека в Европе, тоже получила свою первую, страшную прививку.

Я поняла, что человеческая плоть слаба, уродлива и смертна. Что даже самая пылкая любовь и самая искренняя вера врятли стоят больше, чем кусок гниющего мяса. Что любить в этом мире — значит подставить свое горло под нож.

Может быть, именно поэтому я так жадно искала плотских утех, бросаясь из объятий одного любовника в объятия другого? Может быть, в этих жарких, влажных, задыхающихся от страсти сплетениях тел, в мимолетной боли укусов и царапин я пыталась заглушить тот самый крик отца, который до сих пор звучит в моей голове? Я брала от мужчин их силу, их соки, их страсть, чтобы доказать самой себе, что я еще жива. Что я не гнию на парадном ложе, как тот, кто дал мне жизнь.

Я подкидываю в камин еще одно полено. Искры взмывают вверх, как маленькие, злые души убитых еретиков. Господь, наверное, смотрит на нас сверху и смеется. А если не смеется, значит, Он так же слеп, как был мой отец в свои последние часы. Осколок копья поразил не только глаз короля Генриха Второго. Он вонзился в самое сердце Франции. И эта рана до сих пор кровоточит, источая смрад, к которому я, королева Марго, так привыкла, что он стал моими любимыми духами.

глава девятая

Глава 9. Смерть королевы

Жанна д'Альбре, королева Наваррская и мать моего будущего мужа, приехала в Париж не как гостья, а как инквизитор. Если мой жених казался мне неотесанным горным медведем, то его мать была настоящей фанатичной волчицей, тощей, больной и безжалостной.

Когда я впервые увидела ее, мне показалось, что в сверкающие, пропитанные духами залы Лувра внесли старый, изъеденный древоточцем гроб. Жанна носила только грубую черную шерсть, презирая шелк и кружева. Ее лицо, изможденное чахоткой и постоянными постами, было пепельно-серым, а губы превратились в тонкую, бескровную линию. Она смотрела на наш двор, на декольте фрейлин и расшитые золотом гульфики кавалеров с таким не скрываемым отвращением, словно оказалась в самом центре преисподней, среди извивающихся блудниц и демонов.

Наша первая личная встреча проходила в покоях королевы-матери. Жанна долго, бесцеремонно изучала меня своими колючими, фанатичными глазами. Она смотрела не на принцессу, не на девушку, а на племенную кобылу, которая должна была выносить наследников для ее драгоценного протестантского дела.

— Она слишком накрашена, мадам, — сухо, сопровождаемая тяжелым, булькающим кашлем, произнесла Жанна, обращаясь к моей матери. — Под этим слоем флорентийской пудры врятли можно разглядеть ее истинное лицо. И этот корсет… он деформирует внутренности. Как она будет рожать здоровых детей, если ее грудная клетка сдавлена, как в испанском сапоге?

Я вспыхнула от негодования, но мать лишь мягко, по-змеиному улыбнулась.

— Ах, моя дорогая сестра, — пропела Екатерина Медичи своим самым сладким голосом, от которого у меня обычно мороз пробегал по коже. — Молодость так любит украшать себя. Маргарита — цветок нашего