Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

Вечер принес избавление от жары, но не от унижения.

Брачная ночь. Во всех романах, которыми зачитывались глупые фрейлины, это было время нежных поцелуев, робких вздохов и сладкого соединения любящих сердец. Для меня это была деловая сделка по передаче имущества в эксплуатацию нового владельца.

Меня раздели, сняли тяжелый панцирь платья, расчесали волосы и уложили на огромную кровать под балдахином красного бархата. Постельное белье пахло свежей лавандой, но меня тошнило. Я лежала в тонкой батистовой сорочке, глядя в потолок, и ждала.

Дверь отворилась, и вошел он. Генрих Наваррский.

Он был в одном халате, накинутом на голое тело. Надо отдать ему должное — он вымылся. Чесночный дух почти исчез, уступив место запаху крепкого мыла и резкого, терпкого мужского пота, который, кажется, навсегда въелся в его кожу.

Свита удалилась. Двери захлопнулись. Мы остались одни.

Генрих подошел к кровати. Он не стал говорить красивых слов. Не стал играть в пылкого влюбленного. Он просто сбросил халат на пол.

Его тело было сплошь покрыто шрамами, мускулы на ногах и руках напоминали переплетенные стальные канаты. Он был жилист, груб и совершенно лишен той изящной, аристократической красоты, которая была у Гиза. Но в нем была какая-то дикая, первобытная мужская сила. Сила самца, привыкшего брать свое силой.

Он откинул одеяло и лег рядом со мной. Матрас прогнулся под его тяжестью.

— Не дрожи, Марго, — его голос прозвучал на удивление спокойно, без утренней насмешки. — Мы оба знаем, что это фарс. Но этот фарс нужно доиграть до конца. Если на простынях не будет крови, твоя матушка и мой адмирал сживут нас со свету.

— Я не дрожу, сир, — холодно ответила я, хотя мои руки были ледяными. — Делайте то, за что вам заплатили триста тысяч экю. И покончим с этим.

Он усмехнулся в темноте. Его мозолистая, шершавая рука легла на мой живот, обжигая сквозь тонкую ткань сорочки.

— Вы дерзкая девчонка. Но мне это нравится.

Он не был нежен, но и не был жесток. В его движениях была холодная, деловая уверенность человека, исполняющего необходимую, хоть и приятную обязанность. Он задрал мою сорочку до груди. Его пальцы грубо, без прелюдий, смяли мои соски, заставив меня невольно выгнуть спину. Я стиснула зубы, чтобы не издать ни звука. Я не доставлю ему удовольствия слышать мои стоны.

Его губы коснулись моей шеи — горячие, влажные, требовательные. Он навалился на меня всем своим тяжелым телом, раздвигая мои колени своими мозолистыми ногами. Я чувствовала его возбуждение — твердое, горячее, упирающееся мне в бедро.

Он не стал растягивать удовольствие. Генрих проник в меня резким, сильным толчком. Я глухо охнула, впившись ногтями в шелковые простыни. Больно не было — мое тело помнило страсть Гиза, — но было не выносимо противно от того, что в меня вторгается чужак.

Он двигался ритмично, тяжело дыша мне в лицо. В этом не было ни капли романтики, ни капли любви. Это была чистая физиология. Трение плоти о плоть. Я лежала под ним, как деревянная кукла, уставившись в расшитый золотом балдахин. Я чувствовала тяжесть его тела, запах его пота, слышала его хриплое дыхание. Мое тело отзывалось на его толчки непроизвольными содроганиями, но душа моя была далеко отсюда. Она стояла в темном углу комнаты и с циничной усмешкой наблюдала за тем, как скрепляется политический союз католиков и гугенотов.

Все закончилось довольно быстро. Генрих застонал — грубо, по-животному, — его тело напряглось, и он тяжело рухнул на меня, придавив своей тяжестью. Мы лежали так несколько минут. Моя грудь вздымалась от нехватки воздуха.

Наконец он скатился в сторону, тяжело дыша.

— Контракт подписан, мадам, — хрипло бросил он, не глядя на меня.

Он дотянулся до небольшого ножичка, лежавшего на прикроватном столике, и, не моргнув глазом, полоснул себя по предплечью. Выступила кровь. Генрих равнодушно вытер рану о белоснежную простынь между нами, оставив на ней яркое, багровое пятно.

— Спите, Марго. Завтра будет тяжелый день. Нам предстоит изображать счастливую пару.

Он отвернулся к стене и уже через пять минут ровно, по-солдатски захрапел.

Я же не сомкнула глаз до самого рассвета. Я смотрела на пятно крови на простыне. Это была не моя девичья кровь, а кровь еретика, которую он пролил, чтобы обмануть мою мать. Мы были повенчаны обманом, насилием и чужой кровью.

Я еще не знала, что эта капля на простыне — лишь робкая предтеча того багрового океана, в котором Париж утонет всего через несколько дней. Я лежала в темноте, слушая храп своего мужа, и внутри меня рождалась новая, страшная сила. Сила королевы, которой больше нечего терять.

глава двенадцатая

Глава 12. Духота августа

Август 1572 года выдался в Париже таким, словно сам Дьявол решил подогреть этот город на огромной адской сковородке. Духота стояла такая, что, кажеться, сам воздух превратился в раскаленный свинец, обжигающий легкие при каждом вздохе. Сена обмелела, обнажив грязные, илистые берега, от которых тянуло гнилой рыбой и нечистотами. Но эта вонь была ни чем по сравнению с тем ядовитым, невидимым миазмом, который окутал Лувр. Это был запах предчуствия. Запах надвигающейся резни.

После нашей фальшивой, залитой чужой кровью свадьбы, гугеноты потеряли последние остатки осторожности. Они расхаживали по коридорам дворца с таким наглым высокомерием, словно уже завоевали Францию. Эти суровые, закованные в черное сукно и потертую кожу мужчины громко пели свои гнусавые псалмы, с презрением глядя на наших разряженных придворных. Они хлопали по эфесам своих тяжелых шпаг и отпускали сальные шуточки вслед моим фрейлинам. Врятли они понимали, что ведут себя как откормленные свиньи, которые радостно хрюкают, заходя на бойню, принимая висящие на крюках туши за украшения.

Мой новоиспеченный муж, Генрих Наваррский, целыми днями пропадал со своими офицерами или играл в мяч с королем Карлом. Наша «супружеская жизнь» свелась к кивкам при встрече в коридорах. Ночью он ложился на свою половину огромной кровати, отворачивался к стене и засыпал. Меня это более чем устраивало. Мое тело было свободно от его мозолистых рук, а душа — от необходимости притворяться. Я носила свою ледяную маску с изяществом, которое сделало бы честь самой Екатерине Медичи.

Но 22 августа этот натянутый до предела