Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

В адмирала Колиньи стреляли. Какой-то наемник пальнул в него из аркебузы из окна пустующего дома, когда старик возвращался из Лувра. Пуля оторвала ему указательный палец и раздробила левую руку.

Дворец сошел с ума. Гугеноты взвыли от ярости. Они ворвались в покои Карла, требуя правосудия, угрожая, бряцая оружием прямо перед носом у короля. Карл бился в истерике, клялся страшными клятвами найти убийцу, но я видела его глаза. В них плескался тот же животный, загнанный страх, что и в день, когда он избивал меня ногами.

Моя мать была единственным человеком, сохранившим абсолютное, пугающее спокойствие. Она сидела в своих покоях, перебирала четки и отдавала короткие приказы. Капкан, который она так долго и терпеливо готовила, захлопнулся. Наживка сработала. Медведь попал лапой в стальной зажим.

Наступил вечер 23 августа. День накануне праздника Святого Варфоломея.

Я ни когда не забуду этот вечер. Сгущающиеся сумерки не принесли ни капли прохлады. Воздух в Лувре был тяжелым, спертым, пропитанным запахом пота и горячего воска. Во дворце творилось что-то странное. По коридорам сновали люди с бледными, решительными лицами. Шепотки, зловещие шепотки доносились из каждого темного угла. Кто-то точил оружие, кто-то раздавал белые повязки. Гвардейцы швейцарской гвардии, обычно расслабленные, теперь стояли навытяжку, сжимая алебарды так, что белели костяшки пальцев.

После ужина, на котором ни кто куска не мог проглотить от напряжения, я пошла в спальню королевы-матери, как того требовал этикет.

Мать сидела на стуле, неестественно прямая, ее лицо напоминало гипсовую маску. Рядом с ней сидела моя старшая сестра Клод, герцогиня Лотарингская. Клод была доброй, мягкой женщиной, совершенно не приспособленной к ядовитой атмосфере нашего дома. Когда я вошла, она посмотрела на меня, и я увидела, что ее глаза красные и опухшие от слез.

— Доброй ночи, мадам, — я присела в реверансе.

Екатерина Медичи даже не кивнула. Она буравила меня своим тяжелым, лягушачьим взглядом.

— Иди спать, Марго, — холодно бросила она. — Иди в покои своего мужа.

Я уже повернулась к двери, когда Клод вдруг вскочила с места, подбежала ко мне и вцепилась в мои руки. Ее пальцы были ледяными, ее трясло.

— Нет! Матушка, умоляю! — зарыдала она, прижимаясь ко мне. — Не пускайте ее туда! Сестренка, ради всего святого, останься сдесь! Не ходи к нему! Тебя там убьют!

Внутри у меня все похолодело. Мое чуство опасности, обостренное до предела, закричало в голос. Я посмотрела на сестру, затем на мать.

Екатерина Медичи медленно встала. В ее движениях была угрожающая, тяжелая грация хищника. Она подошла к Клод, оторвала ее от меня и с силой отшвырнула на кресло.

— Замолчи, идиотка! — зашипела мать, и в ее голосе зазвучал неприкрытый яд. — Ты хочешь все испортить? Если она не пойдет к мужу, еретики что-то заподозрят!

— Но ее же убьют! — захлебываясь слезами, пискнула Клод. — Если они начнут сопротивляться, они убьют ее первой!

— Если Богу будет угодно, она останется жива, — ледяным тоном ответила королева-мать, поправляя кружева на рукаве. — А если нет... значит, такова ее судьба. На алтарь Франции иногда нужно класть и собственных детей. Иди, Маргарита. И чтобы я больше не слышала ни слова.

Она смотрела на меня. Я смотрела на нее. И в этот момент я поняла, что она действительно готова пожертвовать мной. Триста тысяч экю были уплачены, гугеноты собрались в одной клетке. Приманка больше не нужна. Если в грядущей бойне Наваррский проткнет меня шпагой от отчаяния — что ж, мать просто устроит мне пышные похороны.

Я не сказала ни слова. Я отвернулась, вышла из покоев и пошла по длинной темной галерее.

Мои шаги гулко отдавались от каменных сводов. Сердце колотилось так сильно, что мне казалось, его стук слышен всему Лувру. Я знала, что иду в ловушку, но бежать было не куда. У дверей стояли стражники с факелами, их лица были суровы и скрытны.

Когда я вошла в свои покои, там было полно людей. Тридцать или сорок гугенотских дворян из свиты моего мужа. Они сидели на сундуках, стояли, прислонившись к стенам, пили вино и громко, с яростью обсуждали ранение Колиньи. Они клялись отомстить, требовали от Генриха Наваррского немедленно пойти к королю и вырвать правосудие силой. Наваррский сидел на краю кровати, мрачный, как туча, и грыз ногти.

Меня они даже не заметили. Я была для них пустым местом, просто католической мебелью. Жилонна, дрожа от страха, помогла мне раздеться. Я легла в постель, натянув простыню до самого подбородка. Духота была не выносимой. Пот струился по моему телу, сорочка прилипла к спине.

Гугеноты спорили до самой глубокой ночи. Их хриплые, возбужденные голоса били меня по натянутым нервам, как молотки по наковальне. Я лежала с открытыми глазами, вглядываясь в полумрак комнаты, освещенный лишь парой оплывших свечей. Я прислушивалась к каждому шороху за дверью.

Наконец, когда за окнами уже начала сереть мгла, Генрих Наваррский встал.

— Идемте, — хрипло приказал он. — Мы спустимся во двор и будем играть в мяч, пока король не проснется. А потом мы потребуем правосудия.

Они гурьбой вывалились из спальни. Дверь захлопнулась. Я осталась одна в огромной, душной комнате. Жилонна заперла дверь на засов и, свернувшись калачиком на коврике у моих ног, мгновенно заснула тяжелым, нервным сном.

А я не могла уснуть. Мое тело было натянуто, как тетива арбалета. Воздух в комнате сгустился, стал почти осязаемым. Мне казалось, что из каждого угла на меня смотрят пустые глазницы черепов.

Тишина, наступившая после ухода гугенотов, была еще страшнее их криков. Это была неестественная, плотная тишина. Тишина перед ударом топора, когда палач уже занес его над плахой.

Я лежала, прислушиваясь к биению собственной крови в висках. И вдруг сквозь эту мертвую тишину ночного Лувра прорвался звук. Сначала тихий, шаркающий, затем все более явственный. Это был звук тысяч осторожных шагов по каменным плитам двора. Звук тихо лязгающего металла.

По спине пробежал ледяной холод, несмотря на невыносимую духоту. Я поняла, что замок окружен. Я поняла, что матушкина жатва началась.

Где-то далеко в ночи, разрывая душный августовский мрак, тяжело и страшно ударил колокол церкви Сен-Жермен-л’Осеруа. Это был не призыв к мессе. Это был набат.

Ад открыл свои врата, и из них хлынули демоны.

глава тринадцатая

Глава 13. Набат Сен-Жермен-л’Осеруа

Первый удар колокола разорвал душную августовскую ночь, как мясницкий тесак разрубает тушу. Тяжелый, низкий,