Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

Я резко села на постели. Сердце колотилось где-то в горле.

Второй удар. Третий.

Это был не мерный звон, созывающий к заутрене. Колокол Сен-Жермен-л’Осеруа бился в истерике, захлебываясь собственным медным криком. Набат.

И почти сразу же, словно этот звук сорвал невидимую плотину, тишину ночи разорвали другие звуки. Сухой, резкий треск аркебузного выстрела. За ним еще один, и еще, сливающиеся в сплошную, трескучую пальбу. А потом со двора Лувра, прямо из-под моих окон, поднялся крик.

Это не был крик боли или страха. Это был первобытный, звериный рев сотен глоток, опьяненных предвкушением крови.

— Убивай! Убивай их всех! Смерть еретикам!

Жилонна, спавшая на коврике у моей кровати, вскочила, пронзительно завизжав. Она бросилась к окну, отдернула тяжелую бархатную штору и тут же отшатнулась, закрыв лицо руками.

— Мадам! Боже милосердный, мадам! — завыла она, падая на колени и трясясь всем телом. — Они режут их! Они режут их прямо во дворе!

Я сбросила простыню и босиком, в одной тонкой батистовой сорочке, подбежала к окну. То, что я увидела, навсегда выжглось на моей сетчатке уродливым багровым клеймом.

Двор Лувра, залитый не ровным светом факелов, превратился в бойню. Швейцарские гвардейцы короля, эти спокойные, флегматичные гиганты, сейчас походили на бешеных псов. Они набросились на гугенотов из свиты моего мужа, которые всего час назад вышли из моей спальни, чтобы поиграть в мяч.

Еретики были беззащитны. Многие в одних рубашках, без кирас, спросонья не понимающие, что происходит. Я видела, как высокий гасконец, еще недавно громче всех требовавший мести за Колиньи, попытался вытащить шпагу. Швейцарец с размаху опустил свою тяжелую алебарду ему на плечо. Лезвие с тошнотворным хрустом разрубило ключицу и вошло глубоко в грудь. Из раны ударил густой, черный в свете факелов фонтан крови. Гасконец упал, захлебываясь, а гвардеец наступил ему на лицо тяжелым кованым сапогом, чтобы выдернуть застрявшее оружие.

— За короля! За Господа! — ревели убийцы.

Они кололи, рубили, вспарывали животы. Я видела, как молодого дворянина, совсем еще мальчика, прижали к стене и методично, раз за разом, всаживали в него кинжалы. Его внутренности вывалились на мостовую дымящейся, сизой кучей. Запах... В открытое окно хлынул запах пороховой гари, паленой шерсти, выпущенных кишок и свежей, горячей крови. Этот смрад был настолько густым, что его можно было попробовать на вкус.

Меня парализовало. Я не могла отвести взгляд от этого завораживающего, чудовищного зрелища. Моя мать сделала это. Екатерина Медичи открыла врата ада. Триста тысяч экю, мой брак, фальшивые улыбки — все это было лишь для того, чтобы собрать их в этом каменном мешке и перерезать, как баранов.

Внезапно ад ворвался внутрь дворца.

Из коридора за моей запертой дверью донеслись топот тяжелых сапог и лязг железа. Кто-то бежал, скользя по натертому паркету.

— Наварра! Ко мне! — отчаянный, срывающийся голос.

За ним последовал глухой удар тела о стену, звон скрестившихся клинков и жуткий, булькающий хрип. Кого-то убивали прямо на моем пороге.

— Сюда! Ищите их везде! Ни кого не оставлять в живых! Приказ короля! — рявкнул грубый голос, в котором я с ужасом узнала капитана гвардейцев де Нансэ.

— Мадам, они убьют нас! Убьют! — Жилонна ползала по полу, цепляясь за подол моей сорочки, оставляя на белом батисте мокрые следы от своих слез.

Я оторвалась от окна. Инстинкт самосохранения, дремавший где-то глубоко внутри, наконец проснулся, ударив по нервам ледяной плетью. Я метнулась обратно к кровати, запрыгнула на нее, подтянув колени к груди, и забилась в самый дальний угол под балдахином, натянув на себя простыню. Меня трясло крупной, не контролируемой дрожью. Я была дочерью Франции, но в эту ночь короны не имели значения. Смерть не разбирала титулов, она была слепа и ненасытна.

За дверью раздался грохот. Кто-то тяжело навалился на толстые дубовые доски.

— Откройте! Во имя Господа, откройте! — хрипел кто-то снаружи. Голос был слабеющим, полным не человеческого отчаяния.

Жилонна зажала уши руками и забилась под стол.

Дверь содрогнулась от мощного удара снаружи. Потом еще одного. Алебарды гвардейцев крошили дерево. Засов жалобно скрипнул, выгибаясь.

Я сидела, вцепившись побелевшими пальцами в шелковую простынь. Мои глаза расширились от ужаса. Кажется, я забыла, как дышать.

С жутким треском дубовая створка раскололась, железный засов вырвало с мясом. Дверь распахнулась настежь, ударившись о стену так, что с потолка посыпалась штукатурка.

В спальню ввалился человек.

В первое мгновение я подумала, что это оживший мертвец. Он был без камзола, в одной разодранной белой рубашке, которая превратилась в сплошной багровый лоскут. На его правом плече зияла страшная, рубленая рана, из которой толчками хлестала кровь, заливая грудь и руку. Левой рукой он зажимал бок, но между его дрожащих пальцев просачивались темные, густые сгустки. Его лицо было бледным, как воск, искаженным дикой болью и животным страхом, а волосы слиплись от крови и пота.

Это был Гастон де Леран, один из самых блестящих дворян в свите моего мужа. Еще вчера вечером он галантно целовал мне руку и сыпал изящными комплиментами, а теперь превратился в загнанного, освежеванного зверя.

Он тяжело дышал, оставляя на паркете большие, жирные красные следы. За его спиной, в полумраке коридора, уже мелькали шлемы гвардейцев и блестели окровавленные лезвия алебард.

— Туда! Он у принцессы! Добить ублюдка! — заорал де Нансэ.

Леран затравленно оглянулся. Его остекленевший взгляд скользнул по моей роскошной спальне и остановился на огромной кровати под красным балдахином. На мне.

В его глазах вспыхнуло безумие. Инстинкт загнанной в угол жертвы, ищущей любое укрытие, даже если это укрытие — постель католической принцессы.

Он издал какой-то не членораздельный, хриплый вой и из последних сил бросился к моей кровати.

Я попыталась закричать, попыталась отползти, но тело не слушалось. Леран прыгнул на постель. Его тяжелое, липкое от крови тело обрушилось прямо на меня.

— Спасите... мадам... умоляю... — прохрипел он, обдавая меня запахом пробитой плоти, пороха и чеснока.

Он вцепился в меня мертвой хваткой. Его окровавленные, скользкие руки обвили мою талию. Мы повалились на подушки. Моя тонкая сорочка мгновенно пропиталась его горячей, липкой кровью. Я почувствовала, как эта обжигающая влага прилипает к моей голой коже — к животу, к груди, к бедрам.

Он прижался ко мне так плотно, словно пытался спрятаться внутри моего тела, слиться со мной, чтобы спастись