Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

годами держал меня под замком, который приставил ко мне гвардейцев и перехватывал каждое мое письмо, внезапно дарует мне свободу? Просто потому, что Беарнец написал ему пару слезных писем? Какая нелепость!

Я медленно подняла глаза и посмотрела поверх напудренной головы брата. Мой взгляд столкнулся с тяжелым, немигающим взглядом Екатерины Медичи.

Губы матушки были плотно сжаты, а на дне её темных глаз плескалась многослойная, непроглядная интрига. В этот момент я всё поняла. Это не было жестом доброй воли короля. Это была блестящая политическая многоходовка флорентийской паучихи.

Они отправляли меня к моему мужу-мятежнику не как верную жену, а как троянского коня. Им нужно было, чтобы я умиротворила Беарнца, чтобы я стала их глазами и ушами на Юге, а возможно — чтобы внесла раздор в стан гугенотов. Мать и сын снова пытались использовать меня как красивую пешку на своей кровавой доске.

— Как прикажете, сир, — ровным, ничего не выражающим голосом ответила я, склонив голову.

Но когда я развернулась и пошла прочь из залы, мое сердце колотилось как безумное. Пусть они думают, что я их марионетка. Пусть плетут свои интриги. Главное свершилось: клетка открылась.

Сборы были недолгими. На рассвете, когда Париж еще был укрыт жемчужным туманом, мой кортеж пересек внутренний двор Лувра. Моя свита была демонстративно невелика, а конвой, выделенный королем — до смешного крошечным. Генрих словно хотел подчеркнуть мою незначительность или, напротив, спровоцировать нападение в пути.

Но мне было всё равно.

Когда тяжелые ворота Лувра со скрежетом закрылись за моей спиной, я откинула бархатную занавеску кареты и вдохнула утренний воздух. Он пах сыростью, конской сбруей и дорожной пылью.

Моя рука легла на грудь, нащупав под тканью дорожного платья золотую ладанку.

Впервые с той проклятой ночи на Гревской площади, впервые за долгие, выматывающие годы, проведенные в эпицентре ненависти, я чувствовала себя по-настоящему свободной. Ледяная королева покидала свой морозный замок. Впереди лежала Наварра, новые политические игры и целая жизнь, в которой я больше не намерена была подчиняться ничьим правилам, кроме своих собственных.

конец первой книги.