Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

неистребимая, первобытная воля к жизни. Он был хищником, который умел выживать там, где другие гнили в могилах. И в этот миг я поняла, что помогу ему. Не из нежности, а потому, что его побег был моим единственным билетом на свободу в будущем.

— Слушайте меня внимательно, сир, — я повернулась к нему, сбросив его руки. Мой взгляд был острым, как лезвие стилета. — Завтра на охоте за вами будут следить миньоны короля — Келюс и Сент-Люк. Вы должны казаться абсолютно расслабленным. Пейте вино, женитесь на фрейлинах, делайте вид, что вас интересуют только собаки и зайцы. Когда охота углубится в чащу у прудов, Сент-Люк отвлечется на королевскую свору. В этот момент вы должны уходить. Не по главной дороге — там засада. Скачите через овраги к аббатству, мои люди подкупят там привратника, ворота будут открыты.

Генрих внимательно слушал, впитывая каждое слово. Желваки ходили на его скулах.

— А вы? Что будете делать вы, когда начнется переполох? — спросил он, вглядываясь в мои глаза.

— Я сделаю то, что умею лучше всего, — цинично улыбнулась я, и мои карминовые губы приоткрылись, обнажив белые зубы. — Я пойду к королеве-матери. Я буду плакать, биться в истерике, кричать, что вы предали мою любовь и бросили меня в позоре. Я разыграю перед ней такой спектакль, что она сама начнет меня утешать. Это даст вам лишних три часа форы, пока гвардейцы будут обыскивать Париж в поисках ваших следов.

Генрих вдруг коротко, хрипло рассмеялся. В его глазах вспыхнуло то самое темное, порочное восхищение, которое он испытывал ко мне каждый раз, когда я демонстрировала свою змеиную породу.

— Вы дьяволица, Марго. Истинная дочь своей матери, — он резко наклонился и впился в мои губы быстрым, жестким, соленым от пота поцелуем. В этом прикосновении не было эротики любви, это было яростное скрепление боевого братства. — До встречи на юге, моя королева.

Он отстранился, накинул плащ и бесшумно, как тень, выскользнул из моих покоев через потайную дверь.

Утро четвертого февраля встретило нас колючим, ледяным ветром. Королевский выезд в Санлис был пышным: лаяли гончие, трубили рога, миньоны в надушенных мехах гарцевали на холеных лошадях. Я провожала мужа со ступеней Лувра, на глазах у всего двора нежно поправив воротник его охотничьего колета и поцеловав в щеку. Король Генрих III удовлетворенно улыбался, глядя на эту сцену и думая, что полностью контролирует своего беарнского пленника. Какая глупость.

Весь день я провела в своих покоях, меряя комнату шагами. Время тянулось, как густая смола. В ушах всё время стоял стук копыт и лай собак. Наверное, так чувствует себя заговорщик, ожидающий взрыва мины, которую он сам заложил под фундамент дворца.

В районе четырех часов дня Лувр содрогнулся.

В коридорах поднялся невообразимый шум: топот сотен сапог, звон оружия, истеричные крики гвардейцев. Дверь моей спальни с треском распахнулась, и внутрь ворвался Генрих III. Его лицо, обычно густо напудренное, было багровым от ярости, глаза выкатились из орбит, а изо рта брызгала слюна. За его спиной стояли швейцарцы с обнаженными шпагами.

— Где он?! — завизжал король, хватая меня за плечи и безжалостно комкая шелк моего утреннего платья. — Где твой смердящий муж, Марго?! Он сбежал! Он обманул моих людей в лесу и ускакал в сторону Луары! Ты знала об этом?! Ты помогла ему?!

Я не моргнула и глазом. Ледяная маска, которую я ковала годами, сработала безупречно. Я мгновенно упала на колени прямо к его ногам, закрыла лицо руками и зарыдала — громко, надрывно, со слезами, которые я заставила себя выжать из самых глубин своего актерского мастерства.

— Сир! Что вы говорите?! — кричала я, хватая брата за подол камзола. — Он бросил меня?! Этот неблагодарный гасконский пес оставил меня сдесь на позор?! Я ничего не знала, клянусь вам всеми святыми! Он говорил, что едет на обычную охоту! Он предал мою верность!

Из тени коридора медленно вышла королева-мать. Екатерина Медичи пристально смотрела на меня своими тяжелыми, лягушачьими глазами, медленно перебирая костяные четки. В ее взгляде боролись подозрение и холодный политический расчет. Она видела мои слезы, видела мою разорванную на груди сорочку, которую я нарочно потянула в порыве «отчаяния».

— Оставь ее, Генрих, — тихо, но веско произнесла матушка, останавливая готового ударить меня короля. — Она Валуа. Наваррский не стал бы доверять женщине нашей крови свой самый главный секрет. Он просто использовал ее как ширму. Изгнанник ушел, но его заложница осталась у нас. Заприте ее. Отныне Маргарита Наваррская не покинет Лувр без моего личного дозволения.

Король брезгливо оттолкнул меня носком сапога и вышел, выкрикивая приказы о погоне. Гвардейцы выстроились у моих дверей, закрывая сундуки и отрезая меня от внешнего мира.

Я поднялась с колен, вытерла слезы краем простыни и подошла к зеркалу. Лицо мое было спокойным. Глаза горели сухим, торжествующим огнем. Генрих Наваррский был на свободе. Медведь сорвался с цепи и теперь собирал армию на юге. А я... я осталась заложницей в Лувре, запертой в золотой клетке, где каждый шорох за дверью мог принести смерть. Но я знала: игра только началась, и теперь у меня был свой собственный король на доске, готовый перевернуть всю Францию, чтобы вернуть свою королеву.

глава тридцать шестая

Глава 36. Заложница Лувра

Когда за моим мужем захлопнулись невидимые ворота Парижа, для меня захлопнулись двери самого Лувра. Дворец, который когда-то казался мне сценой для блестящих балов, окончательно превратился в каменную тюрьму, где надзирателями были мои собственные родственники, а судьями — жирные навозные мухи, всё так же лениво кружившие над бархатными портьерами.

Король Генрих III не простил мне побега Наваррского. Мои театральные слезы и разорванный в клочья воротник утренней сорочки дали Генриху Беарнцу драгоценные часы форы, но когда погоня вернулась ни с чем, матушка быстро сообразила, кто срежиссировал этот грандиозный фарс.

Меня заперли в моих покоях, располагавшихся в старом крыле дворца. У дверей круглосуточно дежурили четверо швейцарских гвардейцев из личного отряда короля. Их тяжелые алебарды с сухим стуком опускались на паркет всякий раз, когда Жилонна пыталась высунуть нос в коридор, чтобы выпросить у кухонных слуг хотя бы свежей воды или чистых свечей. Нам устроили настоящую осаду.

— Они уморят нас голодом, мадам! Или подсыплют яд в этот тухлый паштет, который нам приносят раз в сутки! — Жилонна рыдала, забившись в угол между сундуками, и