Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

Однажды вечером напряжение достигло предела. В большой зале Лувра, прямо во время королевского ужина, Можирон — один из самых дерзких любимцев короля — позволил себе сальную шутку в адрес моей чести, намекая на мои ночные прогулки в парке.

Бюсси не произнес ни слова. Он просто встал, подошел к Можирону и с размаху плеснул ему в напудренное лицо кубок тяжелого анжуйского вина.

— Твой язык слишком длинный, мальчик, — прорычал Бюсси, и в тишине залы звук его голоса был подобен удару топора. — Завтра на рассвете у заставы Сент-Антуан я укорочу его вместе с твоей головой.

Король Генрих III побледнел, его тонкие пальцы, унизанные перстнями, судорожно сжали край скатерти. Он посмотрел на Бюсси с такой концентрированной, змеиной злобой, что мне стало холодно. В этот миг я поняла: мой брат-король уже вынес приговор. Но не в честном бою. Генрих III не любил честных боев. Он любил интриги и ловушки.

Той ночью я не могла уснуть. Духота в спальне была невыносимой. Я вышла на балкон, глядя на темные очертания города. Внезапно дверь моих покоев тихо скрипнула. Я вздрогнула, рука инстинктивно легла на рукоять маленького кинжала, который я теперь всегда носила в складках платья.

Это был Генрих Наваррский. Мой муж вошел бесшумно, прикрыв дверь за собой. На нем был простой дорожный плащ.

— В замке пахнет серой, Марго, — тихо произнес он, подходя ко мне. — Твой брат-король готовит засаду. Твой Бюсси слишком заигрался. Завтра на рассвете его будут ждать не только миньоны, но и наемники в тени деревьев.

— Откуда ты знаешь? — я впилась пальцами в его предплечье.

— Мои уши везде, — Генрих цинично усмехнулся. — Бюсси — кость в горле у Валуа. Они хотят избавиться от него руками Келюса и Можирона, но подстраховались аркебузирами. Если хочешь, чтобы твой леопард остался жив, передай ему: пусть не едет к Сент-Антуан в одиночку.

Я посмотрела на Наваррского. Мы по-прежнему были союзниками в этом аду.

— Почему ты помогаешь мне, Генрих? Тебе ведь выгодно, если Бюсси исчезнет. Он — правая рука твоего конкурента, Франсуа.

Наваррский пожал плечами, и в его глазах промелькнула та самая звериная хитринка.

— Мне нужно, чтобы в Лувре продолжалась свалка. Пока они режут друг друга, они забывают про меня. А я... я готовлюсь к своему собственному прыжку.

Он ушел так же внезапно, как и появился.

Я немедленно послала Жилонну к Бюсси с запиской, написанной на обрывке кружева. Я предупреждала его о западне, я умоляла его быть осторожным. Но Бюсси лишь рассмеялся, когда прочитал мои слова. Он прислал ответ: «Королевский яд не берет тех, кто пьет кровь врагов. До встречи в твоей постели, моя королева».

Утром я стояла у окна, кусая губы. На рассвете в Париж привезли раненых. Бюсси выжил, прорубив себе путь сквозь толпу наемников, но Можирон был смертельно ранен, а Келюс получил тяжелый удар в грудь.

Лувр погрузился в траур, который был страшнее любой войны. Король Генрих III лично дежурил у постелей своих умирающих любимцев, плача и проклиная Бюсси. Екатерина Медичи лишь молча пересчитывала потери.

Я сидела в своих покоях, сжимая в руках ладанку Ла Моля. Яд для фаворитов был приготовлен, и хотя Бюсси сумел избежать смерти в этот раз, я чувствовала: петля затягивается. В этом дворце нельзя побеждать вечно. Каждая победа лишь увеличивала порцию яда, которую Генрих III готовил для нас всех. Мой леопард был в ярости, мой муж — в ожидании, а я... я снова превращалась в лед, понимая, что следующая порция крови будет принадлежать кому-то из самых близких.

глава тридцать пятая

Глава 35. Побег Наваррского

Февраль 1576 года принес в Париж небывалые метели. Снег валил трое суток подряд, укутывая серое чудовище Лувра в пышный, обманчиво чистый белый саван. Но под этим слоем девственного снега по-прежнему дымилась и бурлила грязь тайных заговоров. В воздухе пахло грозой — той страшной, неминуемой развязкой, которую мы с моим мужем, Генрихом Наваррским, приближали каждый день.

Наш «союз во спасение», скрепленный в утро Варфоломеевской резни, подошел к своей критической точке. Из Лувра уже сбежал мой младший брат Франсуа Алансонский, примкнувший к армии мятежников. Генрих III рвал и метал. Каждую минуту мой муж рисковал оказаться в Бастилии или получить отравительный поцелуй от матушкиного парфюмера Рене. Беарнский медведь слишком долго притворялся послушным домашним псом; петля на его шее затягивалась всё туже.

— Пора, Марго, — тихо произнес Генрих, войдя в мою спальню поздним вечером третьего февраля.

Двери были заперты, Жилонна караулила в коридоре. Наваррский сбросил на пол тяжелый парадный плащ. На нем был простой, неброский охотничий колет из толстой кожи, а от сапог несло конским навозом и дегтем. Его хитрые, живые глаза горели сухим, лихорадочным блеском.

— Мои люди ждут у ворот Сен-Марсель. Лошади оседланы. Завтра утром король устраивает большую охоту в лесах Санлиса. Это мой единственный шанс. Если я не уеду завтра, послезавтра меня найдут в постели с перерезанным горлом, а матушка объявит, что я скончался от избытка меланхолии.

Я сидела у туалетного столика, лениво расчесывая свои густые темные волосы. Мое лицо, как всегда, было ледяной, непроницаемой маской.

— Вы рискуете моей головой, Генрих, — ровным, бесстрастным тоном ответила я, глядя на его отражение в венецианском зеркале. — Как только вы сбежите, Генрих III и матушка обрушат весь свой гнев на меня. Я останусь сдесь заложницей. Меня запрут в четырех стенах или...

— Вы сильная, Марго. Вы Валуа, они не посмеют убить принцессу крови открыто, — Наваррский подошел сзади и резко, с силой опустил свои шершавые, мозолистые ладони на мои обнаженные плечи. Его прикосновение обожгло кожу. От него исходил мощный, дикий жар — жар зверя, почуявшего свободу. — Мы заключили сделку на полу моей разгромленной спальни. Я держу свое слово. Помогите мне уйти, отвлеките внимание короля, и я клянусь: как только я закреплюсь на юге, я вырву вас из этой змеиной ямы. Вы будете моей королевой, настоящей, а не этой напудренной куклой для балов.

Я посмотрела на его пальцы, сжимавшие мои плечи. В этом человеке не было ни капли утонченности Ла Моля, ни бретерского блеска Бюсси. Но в нем была