Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

Но каждое его нежное прикосновение вызывало во мне глухое, паническое отторжение. Нежность принадлежала Жозефу де Ла Молю. Ласковые поцелуи были похоронены вместе с его отрубленной головой в саду аббатства. Я не могла, не имела права чувствовать это снова — потому что за нежностью всегда следовала невыносимая боль потери.

Мне нужен был другой секс. Грубый. Злой. Унизительный.

Я хотела, чтобы мужчина вмял меня в матрас, чтобы его пальцы оставляли синяки на моих запястьях, чтобы он брал меня жестко, без слов и сантиментов. Я хотела чувствовать себя слабой, раздавленной жертвой. Физическая боль и грубость были единственным способом заглушить ту черную, грызущую пустоту внутри. Только превратившись в кусок мяса, в покорную куклу, которую ломают, я могла на несколько минут забыть о том, кто я есть.

Я впилась ногтями в его спину, пытаясь спровоцировать его.

— Жестче, гасконец, — прошипела я сквозь стиснутые зубы. — Ты мужчина или один из миньонов моего брата? Сделай мне больно!

Шико замер. Он посмотрел на меня своим умным, пронзительным взглядом, и в его глазах я увидела то, чего боялась больше всего — понимание и жалость. Он разгадал мою психопатию. Несмотря на свою смертоносность, Жан-Антуан д’Анжлер не был садистом. Он отказывался причинять боль женщине, которую уважал, и отказывался играть роль палача для моих внутренних демонов.

Наш акт завершился быстро, скомкано и оставил после себя лишь чувство неловкости. Страсти не случилось. Мы были как два несовпадающих механизма, чьи шестеренки скрежетали, не находя сцепления. Ему была отвратительна моя тяга к саморазрушению, а мне была невыносима его неуместная человечность.

Мы отстранились друг от друга. Я молча натянула на плечи пеньюар из тонкого кружева, чувствуя холод ночного воздуха. Шико, не говоря ни слова, натянул рубашку и застегнул колет, снова превращаясь в неуязвимого шута.

Я посмотрела на него. Вся неловкость ситуации вдруг показалась мне до того абсурдной, что лед внутри меня треснул. Я рассмеялась — тихо, искренне, без капли яда.

— Мы будем друзьями, месье Шико, — улыбнулась я, поправляя растрепавшиеся волосы. — Ты хорош в других делах.

Шико облегченно выдохнул, и на его лицо вернулась привычная лукавая усмешка. Он взял мою руку и галантно, с достоинством истинного дворянина, поцеловал кончики моих пальцев.

— Клянусь честью, мадам, это был худший бой в моей жизни, — усмехнулся он. — Обещаю впредь служить вам исключительно шпагой и умом. А постельные баталии оставим тем, кто умеет наслаждаться вашими ледяными шипами.

Мы расстались на рассвете, проникнувшись еще большим уважением друг к другу,чтобы через несколько часов снова встретиться в Большой галерее Лувра и осыпать друг друга проклятиями на потеху королю. Никто не знал, что под этими проклятиями скрывался нерушимый пакт двух людей, которые потерпели фиаско в постели, но обрели нечто гораздо большее — идеального союзника в войне за выживание.

глава тридцатая

глава 30.Польское наследство

Мой брат Генрих ненавидел Польшу всей душой. Он бежал из своего заснеженного сарматского королевства под покровом ночи, роняя бриллианты и проклиная «дикие» обычаи усатой шляхты. Однако была одна вещь — всего одна! — которая привела нашего изнеженного монарха в такой неописуемый, детский восторг, что он забрал эту идею с собой в Париж.

Чтобы понять масштаб этого потрясения, нужно вспомнить, чем пах великий и блестящий Лувр.

Под густыми слоями мускуса, амбры и розовой воды, под ароматами жареной дичи и воска наш дворец столетиями источал удушливый, едкий смрад. Блистательные кавалеры и прекрасные дамы, не стесняясь, справляли нужду на черных лестницах, за тяжелыми гобеленами, а порой и прямо в пустующих каминах Большой залы. Утром слуги выносили сотни ночных горшков, выплескивая их содержимое в сточные канавы или прямо на головы зазевавшихся парижан.

Но в Вавельском замке в Кракове Генрих узрел чудо инженерной мысли. Поляки, которых он считал варварами, выстроили самую передовую канализационную систему того времени. Из специально спроектированных каменных желобов и шахт все нечистоты замка смывались водой и уходили далеко за пределы крепостной стены. Дворец благоухал свежестью!

Едва усевшись на французский трон, Генрих Третий, обожавший чистоту и менявший кружевные рубашки по три раза на дню, издал указ, повергший старых придворных в шок. Он распорядился немедленно прорубить стены Лувра и других королевских резиденций, чтобы построить такие же хитроумные сооружения.

Дворец огласился стуком кирок. Застучали молотки, полетела каменная крошка. Вскоре Лувр обзавелся первыми настоящими туалетами. Нечистоты теперь цивилизованно отводились по трубам прямо в Сену.

Разумеется, Париж, вечно недовольный своими правителями, не мог оставить такое новшество без язвительных насмешек. В тавернах, на рынках и в салонах только и говорили, что о королевских уборных. Горожане, набирая воду, острили, что теперь по Сене мимо острова Сите величественно плывет само дерьмо королей.

Я стояла у окна своей библиотеки, наблюдая, как по реке скользят баржи, когда за моей спиной раздался знакомый, чуть ленивый голос.

— Согласитесь, мадам, в этом есть нечто глубоко символичное, — произнес Шико, бесшумно войдя в комнату. Он подошел к окну и встал рядом со мной, скрестив руки на груди.

— Вы о чем, месье д’Анжлер? — я не повернула головы, позволив себе лишь легкую улыбку, предназначенную только для моего тайного друга.

— О нашем гениальном государе и его новых трубах, — Шико философски вздохнул, глядя на мутные воды Сены. — Парижские остряки возмущаются, что река теперь несет нечистоты Валуа. А по-моему, Генрих совершил величайший политический прорыв со времен Карла Великого!

Я вопросительно приподняла бровь, ожидая очередной гасконской дерзости. Шико не разочаровал.

— Подумать только, мадам, — он театрально приложил руку к груди. — Веками монархи делились с народом только налогами, виселицами да пикой в живот на полях сражений. Пропасть между властью и чернью была непреодолима! И вот теперь, благодаря передовому польскому опыту, наш король наконец-то открыто делится со своими подданными своим богатым внутренним миром. Какое трогательное единение монарха с нацией! Вся Франция теперь может причаститься к королевскому естеству, просто зачерпнув кружку воды.

Я не выдержала и рассмеялась, прикрыв рот ладонью. В этом был весь Шико — даже из дворцовой канализации он мог вытащить блистательную, убийственную метафору.

— Вы неисправимы, Шико, — отсмеявшись, сказала я. — Но будьте осторожны. Если матушка Екатерина услышит ваши философские размышления о королевском естестве, она прикажет бросить вас в