Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

чтобы иметь своих людей в каждом лагере, в каждой фракции. Я выбирала молодых, красивых и честолюбивых. Я давала им надежду, я давала им свое тело, а взамен получала информацию. Каждое их признание в любви было лишь очередной деталью в моем плане выживания.

Но всё это было лишь прелюдией к главному столкновению.

В середине мая из Польши пришла весть: Генрих Анжуйский, мой любимый брат-враг, узнав о критическом состоянии Карла, бросил свой польский трон и тайно скачет во Францию. Он ехал за короной.

Екатерина Медичи торжествовала. Анжуйский всегда был её фаворитом, её «золотым мальчиком». Для меня же его возвращение означало начало новой, еще более жестокой главы. Он не любил меня. Он завидовал моей красоте и ненавидел мою гордость. Мы с ним были сделаны из одного теста — оба коварные, оба тщеславные, оба холодные.

Тридцатого мая 1574 года Карл IX испустил дух. Он умер в луже собственной крови, которая просочилась сквозь матрас и закапала пол. Говорят, его последними словами было имя адмирала Колиньи. Мать закрыла ему глаза своими пухлыми пальцами и тут же приказала запереть все ворота Лувра.

В тот вечер я сидела в своих покоях. Моя рука инстинктивно сжала золотую ладанку на груди, чувствуя под металлом мягкость волос Жозефа.

— Смотри, любовь моя, — прошептала я, глядя в темноту комнаты. — Король мертв. Начинается время стервятников. И я клянусь тебе: они все заплатят.

Я встала. На мне было черное траурное платье, которое только подчеркивало мою неестественную белизну. Я надела на шею тяжелую золотую цепь с рубинами. Сегодня я должна была встречать нового короля.

Генрих III въехал в Париж с помпой, окруженный своими «миньонами» — разряженными юношами с напудренными лицами и серьгами в ушах. Он обнял мать, он принял присягу у Наваррского. А когда подошел ко мне, я увидела в его глазах ту же змеиную настороженность, что и у Екатерины.

— Сестра, — он коснулся моей щеки холодными губами. — Вы стали еще прекраснее. Но говорят, ваше сердце превратилось в кусок льда.

— Это правда, сир, — ответила я, приседая в глубоком реверансе. — В этом дворце лед — единственный материал, который не гниет.

Мы посмотрели друг другу в глаза, и я поняла: война объявлена. Я больше не была маленькой Марго, которую можно избить ногами. Я была королевой Наваррской, женщиной без сердца, владеющей секретами, которые могли взорвать Францию.

В ту ночь я приказала Жилонне принести мне самого крепкого вина. Я пила его, глядя на огни Парижа, и чувствовала, как внутри меня растет холодная, кристальная сила. Я была готова к интригам, к новым смертям и к новой страсти, которая будет служить только одной цели — моей власти. Эпоха Валуа вступала в свой последний, самый кровавый танец, и я намерена была вести в этом танце до самого конца.

глава двадцать шестая

Глава 26. Польский побег и возвращение к жизни

Мое превращение в «Ледяную королеву» не означало затворничества. Напротив, закрыв свое сердце на замок и спрятав ключ в золотую ладанку на груди, я открыла двери своей спальни. Мужчины больше не были для меня повелителями или божествами, какими казались когда-то. Они стали инструментами. Лекарством от бессонницы. Источником политических сплетен.

Первым в этой новой, циничной коллекции стал Жиль де Сувр, маркиз де Куртанво.

Жиль не был похож ни на угрюмых протестантов моего мужа, ни на напудренных демонов моей матери. Молодой, поразительно красивый, с легким, насмешливым взглядом и гибким умом, он вернулся во Францию в составе передового отряда моего брата, Генриха Анжуйского. Жиль привез депеши о скором прибытии нового короля, а заодно принес в мои душные, пропитанные трауром покои свежий ветер авантюры.

Однажды душным августовским вечером, когда изнурительная жара Парижа заставила нас откинуть тяжелые бархатные пологи кровати, Жиль лежал рядом со мной. Его пальцы лениво перебирали мои распущенные волосы. Я молчала, глядя в потолок, привычно погруженная в свои мрачные мысли, когда он вдруг тихо рассмеялся.

— О чем вы думаете, маркиз? — спросила я, не поворачивая головы. Мой голос был ровным, почти бесцветным.

— О нашем новом государе, мадам, — Жиль приподнялся на локте, и в его глазах заплясали озорные огоньки. — Весь Париж замер в священном трепете. Лигисты молятся, гугеноты точат шпаги. А я... я никак не могу выбросить из головы картину того, как именно Его Величество покинул свое предыдущее королевство.

Я чуть повернула голову. Мой брат Генрих всегда был воплощением высокомерия. Изящный, надменный, помешанный на этикете и жемчугах, он считал себя полубогом. Уязвимый Генрих — это было что-то новенькое.

— Расскажите, — приказала я.

Жиль сел, накинув на плечи шелковую простыню, и театрально взмахнул рукой. О, он был великолепным рассказчиком.

Ужасы сарматского двора

— Вы должны понимать, мадам, что Польша стала для нашего утонченного принца настоящей ссылкой, — начал маркиз, едва сдерживая смех. — Представьте себе Генриха, с его духами, сережками и нежными миньонами, заброшенного в Вавельский замок. Он ненавидел там всё!

Жиль начал загибать пальцы, живописуя страдания моего брата:

Климат: «Зима там длится вечность. Король не вылезал из постели неделями, кутаясь в соболя, потому что от сквозняков во дворце у него постоянно текло из носа».

Обычаи: «Поляки — свирепые, шумные гиганты с бритыми головами и огромными усами. На пирах они пьют густое пиво ведрами и требуют, чтобы король пил с ними. А Генрих, привыкший к легкому анжуйскому вину, после второго кубка падал под стол».

Скука: «Там не было ни итальянских комедиантов, ни интриг, ни нормальных балов. Только бесконечные государственные сеймы на латыни, от которых у Его Величества начиналась мигрень».

— Когда пришла весть о смерти Карла IX, — продолжал Жиль, наклоняясь ко мне ближе, — Генрих понял: это шанс. Трон Франции пуст! Но польские сенаторы и слышать не хотели об отъезде своего монарха. Они выставили охрану у дверей его спальни. Король Польши оказался пленником в собственном дворце.

Я приподнялась на подушках. Образ моего спесивого брата, запертого суровыми усатыми шляхтичами, начал пробуждать во мне мстительное любопытство.

— И что же он сделал? Неужели вызвал их на дуэль? — саркастично спросила я.

— Если бы! — расхохотался Жиль. — Он сбежал, мадам! Сбежал, как проворовавшийся конюх!

Жиль вскочил с кровати и начал расхаживать по комнате, разыгрывая этот фарс в лицах.

— Ночь на девятнадцатое июня. Король устраивает грандиозный пир, напаивает польских сенаторов