Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

— Жозеф... — я прижалась к его груди, чувствуя, как бешено колотится его сердце. — Умоляю тебя, остановись. Ты ходишь по краю пропасти.

Он обнял меня за талию, жестко, властно, но в его поцелуе, которым он накрыл мои губы в темноте, была какая-то обреченная, горячечная страсть.

— Марго, любовь моя, — прошептал он, отрываясь от моих губ и вдыхая аромат моих волос. — Мы победим. Франсуа обещал...

— Франсуа — предатель! — зашипела я, зажимая ему рот рукой. — Он сдаст тебя матушке при первой же опасности! Моя мать... Екатерина Медичи... ты думаешь, она ничего не знает? Ее шпионы повсюду. Мадам де Сов спит с моим мужем и докладывает матери о каждом его вздохе. Твой друг Коконнас болтлив в трактирах. Вы — покойники, Жозеф! Вы уже гниете, просто еще ходите по земле!

Ла Моль мягко перехватил мои запястья. В его глазах не было страха. Там была та пугающая, фанатичная решимость, которая бывает только у людей, готовых умереть за красивую идею.

— Если мне суждено умереть, Марго, я умру с твоим именем на губах, — тихо и веско произнес он. — Но бежать я не стану. За мной идут люди. Честь Ла Молей не продается и не покупается.

Он снова прижал меня к себе, и его губы нашли мою шею, обжигая нежную кожу. Его руки скользнули под мой плащ, сминая плотный шелк платья, прижимая мое бедро к своему. В этом объятии посреди грязного, сырого подвала было столько невыносимой, отчаянной эротики, замешанной на запахе близкой смерти, что у меня подкосились колени. Я ответила на его поцелуй со всей яростью своего отчаяния, кусая его губы, пытаясь запечатлеть себя в его памяти навсегда.

— Иди, — прошептала я, отталкивая его, когда в конце коридора послышался шаркающий шаг ночного сторожа. — Иди, мой безумный ангел. Но помни: если они тебя схватят, я переверну всё королевство, но не дам им тебя сломать.

Он скрылся в тумане, растворившись как призрак.

Я осталась стоять одна в темной нише. Мои пальцы коснулись губ — они горели и были влажными от его поцелуя. Заговор «Недовольных» сплетался всё туже, но я уже видела, как над головами этих благородных глупцов заносится тяжелый, ржавый топор королевского палача. Игра переходила в свою самую кровавую, финальную стадию.

глава двадцать третья

Глава 23. Предательство

Весна 1574 года вползала в Сен-Жермен-ан-Ле, куда переехал умирающий двор Карла IX, вместе с трупным запахом и сырыми, удушливыми туманами. Замок, окруженный вековыми лесами, казался не королевской резиденцией, а гигантским, богато украшенным склепом. Карл угасал мучительно: кожа его истончилась, став почти прозрачной, а сквозь поры проступала кровавая роса, пачкавшая белоснежное белье. По ночам его безумные крики разрывали тишину коридоров — ему чудились призраки гугенотов, всплывающие из Сены.

Но для заговорщиков его агония была сигналом. Все было готово к побегу и мятежу. День охоты должен был стать днем триумфа «Недовольных».

Я не находила себе места. Мое тело, истосковавшееся по Жозефу, горело в лихорадочном ожидании, но интуиция — этот страшный дар, унаследованный от флорентийской матери — кричала об опасности. В воздухе замка пахло не весенней свежестью, а затаенной, змеиной радостью Екатерины Медичи.

Все рухнуло в один миг, душным апрельским вечером.

Я сидела в своих покоях, когда дверь без стука распахнулась, и на пороге возник мой младший брат, Франсуа д’Алансон. На нем не было лица. Его оспенная кожа стала серой, как зола, губы мелко дрожали, а глаза безумно бегали из стороны в сторону. Он походил на пойманную в силки крысу.

— Все кончено, Марго... все кончено! — запричитал он, бросаясь ко мне и хватая своими липкими от пота пальцами за рукава платья. — Матушка... она всё знает! Рене... этот проклятый парфюмер, нашел у Ла Моля восковую фигурку короля, проткнутую иглами! Это колдовство! Это измена!

Внутри меня все обрушилось в темную, ледяную бездну. Восковая фигурка... Я вспомнила, как Жозеф, ослепленный своей фанатичной верой и отчаянием, заговаривал какую-то нелепую безделушку «на любовь и верность короля к Алансону». Для него это было невинным провансальским суеверием, но в руках моей матери это превращалось в неопровержимое доказательство заговора и покушения на жизнь монарха с помощью черной магии.

— Франсуа, успокойся, — я с силой встряхнула его за плечи, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Где Жозеф? Где Наваррский? Что ты сделал?

Брат поднял на меня взгляд, и в его глазах я прочитала такую бездонную, животную трусость, что мне захотелось ударить его по лицу.

— Я... я должен был спастись, Марго! — заикаясь, выплюнул это ничтожество. — Матушка вызвала меня в свой кабинет. Там стояли швейцарцы с обнаженными мечами. Она держала в руках эту фигурку и улыбалась... Боже, как она улыбалась! Она сказала, что если я не назову имена всех заговорщиков, завтра мою голову выставят на воротах Лувра. Я... я рассказал всё.

— Всё? — мой голос сорвался на свистящий хрип. — Ты сдал Ла Моля? Своего фаворита? Человека, который верил тебе как богу?!

— У меня не было выбора! — завизжал Франсуа, пятясь к двери. — Он гугенот, его все равно бы убили! Я спас Наваррского, я сказал, что Генриха втянули силой... Но Ла Моль и Коконнас... они должны заплатить за всё. Гвардейцы уже идут за ними!

Он развернулся и трусливо выбежал вон, оставив меня одну в пустой комнате.

— Тварь! Ничтожество! — закричала я вслед, но стены замка лишь глухо отозвались на мой крик.

Страх за Жозефа ударил по нервам раскаленным железом. Я сбросила тяжелые туфли и в одних чулках, накинув на плечи темный плащ, бросилась бежать по бесконечным переходам замка. Я должна была предупредить его, спрятать, спасти от лап матушкиных мясников. Мое сердце колотилось так, словно готово было пробить ребра.

Но я опоздала.

Когда я выбежала в Большую галерею, ведущую к покоям Алансона, путь мне преградил двойной кордон королевских гвардейцев. В воздухе пахло пороховым дымом, факелы чадили, отбрасывая на стены зловещие, уродливые тени.

Посреди галереи, окруженный швейцарцами, стоял Жозеф.

Его черный бархатный камзол был разорван на плече, роскошные смоляные волосы спутались и падали на лоб. На его бледной щеке багровела свежая ссадина, из которой сочилась тонкая струйка крови, стекая к