Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

Танец закончился. По этикету он должен был отвести меня на место и удалиться. Но вместо этого он, пользуясь суетой масок, увлек меня в глубокую нишу окна, скрытую тяжелой бархатной портьерой.

Там было полутемно. С улицы тянуло ноябрьским холодом, но рядом с ним мне было жарко. Я стояла, прижатая спиной к холодному стеклу, а он нависал надо мной, опираясь руками о стену по обе стороны от моего лица.

— Вы безумец, — выдохнула я, глядя на его побледневшие губы. — Если нас здесь увидят...

— Пусть убивают, — фанатично ответил Ла Моль. — Жизнь без этого мгновения не имеет смысла.

Он не набросился на меня, как дикий зверь, как это делали другие мужчины. Его рука, длинная, с тонкими, аристократичными пальцами, медленно поднялась и легла на мое обнаженное плечо. Прикосновение было невесомым, трепетным, но оно прошило мое тело током. Я тихо охнула, непроизвольно подавшись вперед, навстречу его руке.

Моя грудь, стесненная корсетом, тяжело вздымалась. Жозеф провел тыльной стороной ладони по моей ключице, затем по шее. Его пальцы путались в моих выбившихся волосах. В его прикосновениях была такая невыносимая, болезненная нежность, что у меня на глаза навернулись слезы. Я так долго была окружена жестокостью, так долго носила ледяную броню, что эта нежность стала для меня самым острым, самым пронзительным оружием.

Он наклонился. Его губы коснулись моей шеи, там, где бешено билась пульсирующая жилка. Поцелуй был мягким, влажным, обжигающим. Я закрыла глаза, запрокинув голову. Мои руки сами собой легли на его плечи, сжимая черный бархат.

Я почуствовала, как его губы скользят выше, к мочкам ушей, к линии скул. Он вдыхал аромат моей кожи так, словно я была спасительным фимиамом. Когда наши губы наконец встретились, это не было грубым вторжением. Это было сладкое, томительное слияние. Я приоткрыла рот, впуская его, и мир вокруг перестал существовать. Не было больше ни безумного Карла, ни отравительницы-матери, ни фальшивого мужа. Был только этот мальчик с трагическими глазами, чья нежность плавила мои внутренности, превращая их в горячий, пульсирующий поток.

Он прижал меня к себе, и я почувствовала его мужскую силу — твердую, требовательную, но сдерживаемую огромным уважением. Он не пытался задрать мои юбки, не пытался разорвать корсет. Он любил меня в этом поцелуе, отдавая мне свою истерзанную душу.

Внезапно из-за портьеры донесся пьяный смех и звон бьющегося стекла — кто-то из миньонов короля уронил кубок с вином. Этот звук, как удар хлыста, вернул нас в реальность.

Мы отшатнулись друг от друга. Ла Моль тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. В его глазах полыхал пожар.

— Простите меня, моя королева, — прошептал он, отступая на шаг. — Я не властен над собой. Вы — мое наваждение. Моя погибель.

— Идите, Жозеф, — мой голос дрожал. Я поправила сбившуюся тунику. — Идите, пока нас не заметили.

Он низко поклонился и исчез за бархатной шторой, оставив меня одну в нише.

Я прислонилась горячим лбом к холодному стеклу. Внизу, во дворе, швейцарские гвардейцы тащили к воротам телегу с какими-то мешками. Возможно, мусором. А возможно, телами тех, кто умер сегодня от ран в подвалах. Кровь и любовь, смерть и страсть всегда шли рука об руку в этом проклятом замке.

Но сейчас мне было плевать. Я прижала пальцы к своим влажным, припухшим губам, на которых все еще оставался вкус его поцелуя. Девчонка Марго была мертва, но королева Маргарита только что поняла, что ее ледяная маска дала трещину. И в эту трещину ворвался горячий, гибельный ветер. Я влюбилась. И на этот раз это было смертельно.

Глава девятнадцатая

Глава 17. Опасные игры

Любовь в Лувре всегда имела привкус мышьяка и старой крови. Если вы думаете, что страсть — это пасторальные прогулки по садам Блуа и чтение сонетов Петрарки под лютню, значит, вы никогда ничего не знали про двор моей матери, Екатерины Медичи. Здесь, среди отравленных перчаток и кинжалов, спрятанных в складках тяжелого бархата, любовь была самой опасной из всех возможных игр. Она лишала разума, заставляла забывать об осторожности, а за любую оплошность во дворце Валуа платили только одной монетой — отрубленной головой.

Я знала это. Знала каждой клеточкой своего тела, чуствуя, как ледяной ветер пробирается сквозь щели в окнах моей спальни той зимой 1572 года. Но когда Жозеф де Ла Моль смотрел на меня своими огромными, полными трагической нежности глазами, мой разум замолкал.

Наша связь началась почти сразу после того танца. Мой муж, Генрих Наваррский, был слишком занят тем, что разыгрывал из себя набожного католика и волочился за мадам де Сов, одной из самых красивых шпионок моей матери. У нас с ним был уговор. Он не лез в мою постель, я не лезла в его интриги. Мы были идеальной ширмой друг для друга.

Жозеф нашел для нас тайное убежище. Это была крошечная, заброшенная каморка под самой крышей старого крыла Лувра, где когда-то жила прислуга. Там пахло пылью, сухими травами и мышами, но для нас это место стало настоящим раем.

Я помню один из вечеров в середине января. Париж задыхался от жестоких морозов, Сена замерзла так крепко, что по ней ездили тяжелые обозы. Я ускользнула со скучного приема у королевы, завернувшись в темный шерстяной плащ, накинутый прямо поверх домашнего платья. Жилонна, моя верная наперсница, осталась дежурить в коридоре, готовая в любой момент поднять ложную тревогу.

Я поднималась по узкой винтовой лестнице, вздрагивая от каждого шороха. Ступени скрипели. Мне казалось, что из-за каждого поворота может вынырнуть швейцарец с окровавленной алебардой или, что еще хуже, один из безликих шпионов моей матери.

Но когда я толкнула неприметную дверь и шагнула в каморку, страх исчез.

Там было тепло. Жозеф растопил крошечный, пузатый камин. На полу лежал старый, потертый медвежий мех. Но самое удивительное было не это. Вся каморка, несмотря на лютую стужу за окном, благоухала.

Жозеф стоял посреди комнаты в одной расстегнутой белой рубашке. В руках он держал корзинку, доверху наполненную красными розами. Я не представляю, каких сумасшедших денег ему стоило достать эти цветы посреди зимы у королевских садовников, но он не пожалел ни единого экю.

— Моя королева, — прошептал он, опускаясь передо мной на колени.

Он взял мою замерзшую руку и прижался к ней горячими, влажными губами. От