Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

— Вы сумасшедший, Жозеф, — тихо сказала я, зарываясь пальцами в его густые, смоляные волосы. — Если нас найдут...

— Вряд ли смерть имеет значение, когда я могу касаться вас, — он поднял на меня свои трагические глаза.

Он медленно, словно совершая священный ритуал, начал раздевать меня. Его длинные, аристократичные пальцы расшнуровывали мой жесткий корсет. Когда китовый ус наконец перестал сдавливать мои ребра, я глубоко, с наслаждением вздохнула. Моя грудь, тяжелая и налитая желанием, освободилась от оков. Жозеф стянул с меня платье, оставив только в тонкой батистовой сорочке, которая почти ни чего не скрывала в отблесках каминного пламени.Он взял корзинку и начал вынимать розы, обрывая лепестки. Он бросал их на медвежью шкуру, создавая для нас багряное ложе.

Я смотрела на него, и мое сердце сжималось от щемящей нежности. Я опустилась на колени рядом с ним, потянулась и сбросила с его плеч рубашку.

Его кожа была бледной, почти прозрачной, с легкой синевой вен. В свете огня он казался высеченным из мрамора ангелом. Я взяла горсть красных лепестков и медленно, наслаждаясь каждым мгновением, рассыпала их по его груди. Они падали на его кожу, как капли свежей крови. Этот контраст — белая плоть и кроваво-красные лепестки — был невероятно возбуждающим и одновременно пугающим, напоминая о резне, которую мы оба пережили.

— Вы прекрасны, Жозеф, — выдохнула я, наклоняясь и собирая лепестки с его груди губами.

Мой язык коснулся его кожи. Он вздрогнул, издав тихий, прерывистый стон. Я почуствовала, как напряглись мышцы на его животе. В отличие от грубого, животного напора Наваррского или наглой уверенности Гиза, в Ла Моле была дрожащая, оголенная страсть. Он поклонялся мне.

Его руки легли на мои бедра, скользнули под сорочку. Его пальцы были горячими и жадными, но невероятно деликатными. Он гладил мою кожу так, словно боялся сломать меня, но его ласки заставляли меня выгибаться дугой. Я стянула через голову сорочку, оставаясь совершенно обнаженной на мягком меху, усыпанном розами.

Он навис надо мной. Его темные волосы падали мне на лицо, щекоча щеки. Жозеф целовал меня долго, глубоко, выпивая мое дыхание. Его губы скользили по моей шее, спускаясь к груди. Когда он взял в рот мой сосок, слегка прикусив его, сладкая, тягучая боль пронзила низ моего живота. Я застонала в голос, запрокинув голову.

Мы сплелись на этой звериной шкуре, давя своими разгоряченными телами красные лепестки. От них по каморке поплыл тяжелый, сладкий аромат розового масла. Он вошел в меня медленно, глядя мне прямо в глаза, словно хотел слить воедино не только наши тела, но и наши истерзанные души. Каждый его толчок отзывался во мне горячей, пульсирующей волной. Я обхватила его ногами, прижимая к себе так сильно, словно хотела спрятать его внутри себя от всего этого жестокого мира. Мы задыхались от страсти, наши тела блестели от пота, сливаясь в свете огня.

Когда наслаждение накрыло меня, я вскрикнула, впившись ногтями в его бледную спину, оставляя на ней красные полумесяцы царапин. Жозеф замер, его тело свело судорогой, и он тяжело упал на мою грудь, целуя мое плечо.

Мы долго лежали в тишине. Я гладила его волосы, прислушиваясь к тому, как успокаивается его сердцебиение. Запах раздавленных роз, мускуса и мужского пота кружил голову. Это была иллюзия счастья, украденная у смерти.

— Вы плачете, Марго? — вдруг тихо спросил он, приподнявшись на локте. Он сцеловал слезинку, скатившуюся по моей щеке.

— Я боюсь за вас, Жозеф, — прошептала я, чуствуя, как ледяной холод реальности снова заползает в душу. — Вы не знаете этот двор. Вы думаете, что ваш покровитель, мой брат Франсуа д’Алансон, защитит вас?

При упоминании имени Франсуа лицо Ла Моля посуровело. В его глазах фанатика снова вспыхнул опасный огонь политических амбиций.

— Герцог Алансонский — благородный человек, мадам. Он сочуствует нашему делу. Мы, «Недовольные», не потерпим тирании Карла и вашей матери. Мы собираем силы. Наваррский, принц де Конде, мой друг Аннибал де Коконнас... мы готовимся к тому, чтобы освободить Францию.

Внутри меня все оборвалось. Какая непростительная, самоубийственная глупость!

Я резко села, прикрыв нагую грудь смятой сорочкой.

— Жозеф, послушайте меня! — я схватила его за плечи, глядя в его упрямые глаза. — Мой брат Франсуа — это ядовитый паук. Он плетет интриги не ради Франции и не ради гугенотов. Он делает это только из зависти к Карлу и Анжуйскому. Ему нужна корона! И как только запахнет жареным, как только моя мать узнает о вашем заговоре — а она узнает, поверьте мне! — Франсуа сдаст вас всех палачу, лишь бы спасти свою собственную шкуру. Он перешагнет через ваш труп и даже не обернется.

Ла Моль снисходительно улыбнулся. Эта улыбка человека, ослепленного идеалами, взбесила меня.

— Вы судите о нем слишком строго, любовь моя. У нас все готово. Скоро мы выступим.

— Вы глупец! — зашипела я, чуствуя, как страх сдавливает горло. Внезапно я вспомнила хруст костей месье де Ланабура в подземельях Лувра. — Они будут пытать вас. Они раздробят вам кости испанским сапогом. Я не хочу... я не хочу видеть, как вас убивают! Умоляю, уезжайте из Парижа. Бросьте Франсуа! Уезжайте в Прованс, я буду посылать вам письма...

Жозеф мягко, но непреклонно убрал мои руки со своих плеч. Он был рыцарем из старых легенд, попавшим в эпоху, где правили крысы и отравители.

— Я не могу предать своих друзей, Марго. Честь дворянина не позволяет мне бежать. Я останусь. Ради Франции и... ради того, чтобы быть рядом с вами.

Я поняла, что спорить бесполезно. Этот прекрасный, страстный мальчик был обречен. Он сам шел на плаху, ведомый своими благородными, но совершенно не уместными здесь идеалами.

Где-то далеко внизу, под крышами дворца, раздался крик. Протяжный, полный не человеческой боли. Может быть, это пьяные гвардейцы затеяли драку, а может, в подвалах кого-то уже допрашивали. Звук эхом прокатился по каменным коридорам и затих.

Ла Моль обнял меня за плечи, пытаясь согреть. Но мне было холодно. Лепестки роз на его бледной груди больше не казались мне символом любви. Теперь я отчетливо видела, что это были капли крови. Крови, которая скоро прольется по-настоящему.

Я прижалась к его плечу, закрыла глаза и молча, чтобы он не видел, заплакала. Я плакала по нашей обреченной любви, по его красивому телу,