Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

Они не знают любви.

Я прижалась лбом к холодному оконному стеклу. Любовь в моем понимании — это жертва. Это ангельский лик Жозефа де Ла Моля, готового пойти на дыбу, лишь бы не произнести мое имя. Любовь — это когда две души сливаются в единое целое на краю бездны, бросая вызов самому Дьяволу.

А эти бесшабашные, развратные красотки не имеют душ. В их мире не существует ни верности, ни самопожертвования. Ими правят лишь два господина: животная, слепая похоть и железная воля Екатерины Медичи.

Матушка выдрессировала их безупречно. Она научила их использовать стоны и поцелуи как отмычки к государственным тайнам. Их спальни — это не альковы страсти, это допросные камеры, где вместо пыточных инструментов используются шелковые простыни и обнаженные бедра. Они — идеальное оружие, не дающее осечек. Солдаты могут дрогнуть на поле боя, но фрейлина Екатерины никогда не дрогнет перед мужчиной.

«Какая низость, — думала я, глядя, как Шарлотта де Сов скрывается за дверью покоев моего брата. — Какая унизительная, грязная игра».

Они считают себя властительницами мужских сердец, но на самом деле они — самые жалкие рабыни в этом дворце. Их красота увянет, их тела рано или поздно наскучат королям и герцогам. И тогда матушка просто заменит их новыми, свежими куклами, а этих выбросит за ненадобностью, как изношенные перчатки.

Я отвернулась от коридора и медленно пошла в свои покои. Мой брак с Наваррским был политическим фарсом, но я никогда не позволю себе опуститься до уровня де Сов. Я — Маргарита де Валуа. Мое сердце может быть разбито, оно может истекать кровью, но я буду любить и ненавидеть по собственной воле. Я оставлю грязные интриги в постелях «Летучему эскадрону». Мое предназначение — не служить чужой воле, а выжить в этом змеином гнезде, сохранив хотя бы крупицу истинного величия.

глава двадцать вторая

Глава 22. Заговор «Недовольных»

Февраль принес на хвосте сырые, удушливые туманы, которые наползали с Сены и окутывали Лувр липким саваном. В Париже говорили, что это не просто туман, а дыхание мертвецов, которых так поспешно и небрежно закопали полгода назад. Отсыревшие стены дворца покрылись серой плесенью, а из каминов немилосердно несло копотью.

Но воздух Лувра был отравлен не дымом. Он звенел от заговоров.

Мой младший брат, Франсуа д’Алансон, напоминал мне в те дни мелкого лесного хорька, который тщетно пытается казаться матерым волком. Его лицо, обезображенное оспой, постоянно кривилось в нервной ухмылке, а пальцы судорожно теребили кружевной воротник камзола. После того как нашего среднего брата, Генриха Анжуйского, с почетом услали править Польшей, Франсуа возомнил, что путь к французскому престолу открыт. Карл IX угасал на глазах — его кашель становился все более глубоким, на ладонях после приступов оставалась густая, темная кровь, а рассудок короля окончательно погружался в сумерки.

Франсуа решил, что пришло его время. Он сколотил тайный союз, который назвали партией «Недовольных».

Это была безумная, пестрая и глубоко порочная компания. Католические дворяне, недовольные засильем итальянцев при дворе матушки, объединились с уцелевшими гугенотами, жаждущими мести и свободы вероисповедания. Мой муж, Генрих Наваррский, тоже вплёлся в эту сеть. На людях он по-прежнему истово крестился и заискивающе заглядывал в глаза королю, но по ночам в его комнатах за закрытыми ставнями шел совсем другой торг.

Тайные собрания проходили под покровительством Алансона в уединенных комнатах старого Лувра или в загородных резиденциях. Я присутствовала на них дважды — не потому, что Франсуа доверял мне, а потому, что Генриху Наваррскому нужен был мой острый ум, чтобы распознавать ловушки королевы-матери.

Я помню ту ночь в середине февраля. Мы собрались в полуподвальной зале Отеля-де-Бове. Горели всего три сальные свечи, коптили немилосердно, отчего лица заговорщиков казались уродливыми масками. За столом сидел Франсуа Алансонский, бледный, с лихорадочно блестящими глазами. Рядом с ним — граф Аннибал де Коконнас, огромный, свирепый пьемонтец, бретер и наемник, чьи руки были по локоть в крови гугенотов во время Варфоломеевской ночи, но который теперь примкнул к мятежникам ради денег и славы. Мой муж Генрих сидел чуть поодаль, в тени, лениво вертя в руках пустой кубок.

И, конечно же, там был мой Жозеф. Мой Ла Моль.

Он стоял за стулом Франсуа, прямой, изящный, в своем неизменном черном бархате. Его бледное лицо в колеблющемся свете свечей казалось ликом святого, идущего на мученичество. На его груди, поверх рубашки, покоился тяжелый золотой ладанку — подарок, который я сделала ему в один из наших редких часов уединения.

— Все готово, — горячо шептал Франсуа, подаваясь вперед и пачкая манжеты в пролитом вине. — Егеря в Сен-Жерменском лесу на нашей стороне. В назначенный день мы устроим фальшивую охоту. Карл слишком слаб, он останется в замке. Мы поднимем верные полки, захватим Лувр, изолируем матушку и объявим меня регентом Франции до выздоровления короля. Или... — он запнулся, и на его губах появилась зловещая, трусливая улыбка, — до его кончины.

— А что будет с нами? — хрипло спросил Коконнас, поглаживая рукоять своего тяжелого палаша. — Гугеноты юга ждут сигнала. Нам нужны твердые гарантии, монсеньор. Деньги и города.

— Вы получите все! — Франсуа ударил ладонью по столу. — Свободу совести, права, должности. Ла Моль, подтверди им. Колиньи мертв, но новая Франция родится из наших рук.

Ла Моль сделал шаг вперед. Его темные глаза фанатика вспыхнули чистым, гибельным огнем. Он верил каждому слову этого ничтожества, моего брата.

— Мы поднимем Прованс и Лангедок, — его вибрирующий голос заставил мое сердце сжаться от невыносимой боли. — Люди устали от тирании флорентийки. Господь благословит наше оружие, потому что мы идем спасать невинных.

Какая глупость. Какое святое, самоубийственное безумие.

Я перевела взгляд на своего мужа. Генрих Наваррский по-прежнему молчал, но на его лице играла едва заметная, циничная усмешка. Он поймал мой взгляд, и в его глазах я прочитала то же самое, что знала сама: этот заговор обречен. Франсуа Алансонский — трус и ничтожество. Он раздаст клятвы, а при первом же шуме гвардейцев заползет под матушкину юбку. Наваррский участвовал в этом только для того, чтобы устроить суматоху и под шумок бежать из Парижа на свой родной юг. Ему было плевать на идеалы Ла Моля и на амбиции Франсуа.

Когда собрание закончилось, и заговорщики начали расходиться поодиночке, я задержалась в темном переходе. Ла Моль шел последним.