Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

подбородку. Его руки уже были стянуты за спиной грубыми пеньковыми веревками, въедавшимися в кожу до белизны костяшек. Рядом с ним, неистово ругаясь на пьемонтском диалекте и пытаясь брыкаться, стоял огромный Аннибал де Коконнас, которого гвардейцы удерживали вчетвером.

Но Ла Моль не сопротивлялся. Он стоял прямо, с высоко поднятой головой, и в его облике было столько трагического, царственного величия, что гвардейцы казались рядом с ним безродными псами.

В этот момент он повернул голову и увидел меня.

Наши взгляды встретились сквозь лес пик и алебард. В его огромных темных глазах не было ни страха, ни упрека, ни отчаяния. Там полыхал всё тот же чистый, фанатичный огонь обожания, с которым он впервые посмотрел на меня на балу. Он смотрел на меня так, словно я была не принцессой, бессильной помочь ему, а Пресвятой Девой, явившейся ему перед казнью.

Жозеф едва заметно улыбнулся своими окровавленными губами. Он шевельнул плечом, и я увидела, что из-под разорванного ворота его рубашки по-прежнему поблескивает золотой ладанку — мой подарок. Он сохранил его. Спас от грязных рук стражников.

— Маргарита... — беззвучно, одними губами произнес он мое имя.

- Назад, Ваше Высочество! — капитан гвардейцев де Нансэ бесцеремонно выставил передо мной руку, преграждая путь. — Приказ королевы-матери. Государственные преступники отправляются в Париж, в Консьержери. Не вмешивайтесь.

— Жозеф! — закричала я, пытаясь прорваться сквозь стальные кирасы швейцарцев. — Жозеф, я спасу тебя! Я пойду к королю! Я найду способ!

Гвардейцы грубо толкнули его в спину древками алебард, заставляя двигаться к выходу. Коконнас завыл, как раненый вепрь, а Ла Моль шел ровно, не оборачиваясь, унося с собой мою душу, мою страсть и последние остатки тепла, которые еще сохранялись в моем сердце.

Я осталась стоять на скользком полу галереи, тяжело дыша, впиваясь ногтями в ладони до крови. Из темного угла, шурша черным шелком, медленно выползла Екатерина Медичи. Она остановилась рядом со мной, перебирая свои вечные костяные четки. От нее пахло ладаном и засахаренными фиалками — запахом неотвратимой, расчетливой смерти.

— Твой Франсуа оказался очень благоразумным мальчиком, Марго, — тихо, почти ласково пропела мать, глядя вслед уводимым пленникам. — Он понял, что корона Франции не стоит того, чтобы терять из-за нее собственную голову. Твой провансальский чернокнижник завтра же познакомиться с метром Кабошем. Говорят, в Консьержери отличные подвалы. Там даже самые гордые ангелы начинают петь то, что мне нужно.

Я повернулась к ней. Ледяная маска, которую я так долго ковала, разлетелась вдребезги. На ее месте осталась только испепеляющая, звериная ненависть.

— Если вы убьете его, мадам, — прошипела я ей прямо в лицо, и мой голос был похож на шипение гадюки, — я прокляну вас перед алтарем. Я сделаю всё, чтобы ваш любимый сын Анжуйский ни дня не спал спокойно на французском престоле. Я стану вашей самой страшной кошмаром.

Мать посмотрела на меня своими тяжелыми, лягушачьими глазами, и на ее пухлых губах появилась холодная, торжествующая улыбка Медузы.

— Ты моя дочь, Марго. А дочери Валуа умеют только подчиняться или гореть в огне. Посмотрим, сколько пепла останется от твоей любви после завтрашнего утра.

Она развернулась и уплыла в темноту коридора. Я осталась одна под тусклыми факелами. В ушах всё еще звучал далекий топот сапог, уносивших моего Жозефа на дыбу, а в груди медленно, капля за каплей, застывала кровь, превращаясь в чистую, неразбавленную ярость. Предательство совершилось. Начинался самый страшный круг моего личного ада.

глава двадцать четвертая

Глава 24. Золотая ладанка

Тридцатое апреля 1574 года. В Париже цвели каштаны, их белые свечи казались мне погребальными факелами, расставленными вдоль дорог. Воздух был пропитан ароматом молодой зелени и влажной земли, но для меня он пах только железом и сырыми подвалами Консьержери.

Пытки длились три дня. Три бесконечных, кровавых дня, когда время превратилось в густую, липкую жижу, засасывающую меня на дно. Я не могла ни есть, ни спать. Я сидела в своих покоях в Лувре, прислушиваясь к каждому шороху в коридоре. Каждый раз, когда открывалась дверь, я вздрагивала, ожидая услышать, что Жозеф... что он заговорил. Что он предал.

Но вести из Консьержери приходили другие. Мэтр Кабош, главный палач Парижа, был в ярости. Коконнас, этот верзила-пьяница, сломался быстро, выложив всё об интригах Алансона. Но Ла Моль... Мой хрупкий, нежный Жозеф оказался тверже дамасской стали.

Ему забивали клинья в «испанский сапог», дробя кости голеней в кровавое месиво. Его растягивали на дыбе, пока суставы не выходили из пазов с сухим, отчетливым треском. Мать лично навещала его в подземелье, суля помилование в обмен на признание в колдовстве против короля. Но он лишь смотрел на нее своими огромными, темными глазами, в которых застыло бесконечное презрение к палачам, и шептал мое имя.

Он не предал. Он сохранил свою честь, заплатив за нее каждым вершком своей измученной плоти.

Казнь назначили на Гревской площади. Рано утром.

Я хотела быть там. Хотела броситься на эшафот, закрыть его собой. Но Наваррский, мой муж, проявил неожиданную силу — он запер меня в спальне, приставив к дверям своих верных гасконцев.

— Если вы выйдете туда, Марго, матушка убьет и вас, и его прямо на месте, — хрипло говорил он, удерживая меня за плечи, пока я билась в его руках, кусая губы до крови. — Дайте ему умереть красиво. Это всё, что мы можем для него сделать.

В час казни я упала на колени перед распятием. Я чувствовала, как в тот самый миг, когда тяжелый топор опустился на деревянную плаху, внутри меня что-то оборвалось с тонким, хрустальным звоном. Свет в комнате померк. Я знала — его больше нет. Моего ангела, моего единственного света в этом проклятом замке, больше не существовало.

Но я не могла позволить, чтобы его голову, его прекрасное лицо, выставленное на позорном столбе Монфокона, клевали вороны и обдували холодные ветры.

Ночью, подкупив палача огромной суммой золота , я добилась своего. Мэтр Кабош передал моим доверенным людям тяжелый холщовый мешок.

Я встретила их у черного хода. Когда мешок развязали, бледный лунный свет упал на лицо моего Жозефа. Оно было поразительно спокойным, словно он просто уснул после долгой скачки. Я опустилась на колени прямо на холодные камни, не обращая внимания на кровь, пачкающую подол моего черного плаща, и в последний раз поцеловала его ледяной лоб и застывшие губы.

Спустя