Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

которое скоро будет истерзано палачами, и по себе, девченке, которая снова поверила, что в замке из пепла и роз может вырасти что-то чистое. Опасные игры только начинались, и я уже знала, кто выйдет из них побежденным.

Глава двадцатая

глава 20.

Глава 17.5. Призраки белого шелка

Иногда, когда густые тени Лувра начинают душить меня, а запах запекшейся крови и матушкиных ядов проникает, кажется, в самые кости, я закрываю глаза и бегу. Бегу в свои воспоминания, в то единственное, мимолетное время, когда этот дворец не был проклятым склепом, а мир вокруг казался сотканным из света, весеннего ветра и золотых нитей.

Мне было всего семь лет, но память ребенка, выросшего при дворе, цепка и безжалостна. Я помню 1560 год. Помню моего старшего брата, короля Франциска II, и его юную жену, Марию Стюарт.

Тогда коридоры Лувра еще не знали беспросветного мрака Варфоломеевской ночи. Никто не прятал стилеты в складках плащей, а братья не смотрели друг на друга волчьими, голодными глазами, прикидывая, кто кого отправит на эшафот. Воздух звенел от стихов Ронсара и дю Белле, от переборов лютни и звонкого, беззаботного смеха.

Франциск, мой бедный, хрупкий Франциск... Он был почти мальчиком, когда тяжелая корона Франции опустилась на его бледный лоб. Он всегда казался болезненным, полупрозрачным, словно вылепленным из тончайшего севрского фарфора. Его мучили простуды, ему не хватало воздуха, но стоило Марии войти в залу, как он преображался. В его темных, лихорадочно блестящих глазах вспыхивал такой чистый, такой неистовый свет обожания, которого я больше никогда не видела ни в одном из мужчин. Он не был королем, играющим в политику. Он был юношей, до безумия, до благоговения влюбленным в свою жену.

А Мария... О, Мария Стюарт была не просто женщиной. Она была живым божеством, сошедшим на мраморные полы французского двора.

Высокая, с кожей, отливающей жемчугом, и тяжелой копной золотисто-каштановых волос, она несла в себе магию истинного Возрождения. Когда она шла по галереям, окруженная своими шотландскими фрейлинами, казалось, что сами стены раздвигаются, впуская солнечные лучи. Она была так добра ко мне, маленькой Марго. Я помню тепло ее длинных, унизанных кольцами пальцев. Помню, как она усаживала меня к себе на колени, пахнущие лавандой и миндалем, и пела мне баллады на своем странном, гортанном языке, который в ее устах казался музыкой фей.

Для нас, младших Валуа, она была старшей сестрой из сказки. Карл тогда еще не сошел с ума от крови, Анжуйский не напудривал лицо, превращаясь в извращенного демона, а Франсуа Алансонский был лишь неуклюжим малышом. Мы все тянулись к свету, который излучали Франциск и Мария.

Екатерина Медичи, наша грозная мать, в те дни еще держалась в тени. Балом правили молодость и любовь. Мир был ослепительно юн. Мы верили, что так будет всегда: турниры, где копья ломаются только ради дамских улыбок, стихи, охоты в зеленых лесах Амбуаза и бесконечный, беззаботный праздник.

Но династия Валуа проклята, и светлые боги не приживаются в нашем роду.

Сказка разбилась в декабре, в холодном и сыром Орлеане. Гнойный нарыв в ухе свел моего брата Франциска в могилу всего за несколько дней. Ему было шестнадцать лет. Я до сих пор помню его крики агонии и то, как Мария, бледная как смерть, не отходила от его постели, стирая кровавую пену с его губ. В ту ночь, когда он испустил дух, детство для всех нас закончилось. Лувр навсегда закрыл свои солнечные ставни.

Мария надела «белый траур» — deuil blanc. Белые шелковые платья, белая вуаль, подчеркивающие ее трагическую, ломающую сердце красоту. Она ходила по замку, как прекрасный, потерянный призрак, а вокруг нее уже начинали смыкаться челюсти стервятников. Матушка не собиралась терпеть при дворе вдовствующую королеву, затмевающую ее собственную власть.

Вскоре Мария Стюарт отплыла в свою холодную, туманную Шотландию. Я стояла на пристани и плакала, понимая своим детским сердцем, что вместе с её кораблем от берегов Франции навсегда отчаливают красота, нежность и милосердие.

Она уехала навстречу своей страшной судьбе — предательству, тюрьме и топору английского палача. А мы... мы остались в Париже, чтобы погрузиться в пучину религиозных войн, ядов, Варфоломеевской резни и братоубийства.

Иногда, глядя в зеркало на свою собственную ледяную, выбеленную пудрой маску, я ищу в своих чертах ту маленькую Марго, которая искренне смеялась под звуки лютни Марии Стюарт. Но от нее не осталось и следа. Эпоха золотого света умерла вместе с Франциском. Наступило время волков. Но этот белый мираж, это видение двух юных, прекрасных и обреченных влюбленных, до сих пор живет на самом дне моей души, согревая меня в те ночи, когда холод моей нынешней жизни становится невыносимым.

глава двадцать первая

Глава 21. Шелк и пустота

Когда на Лувр опускается ночь, дворец меняет свой голос. Дневной грохот швейцарских алебард и официальные речи послов уступают место совсем иным звукам — тихому шелесту тяжелого шелка, приглушенному смеху в темных нишах и скрипу потайных дверей. В эти часы в свои владения вступает «Летучий эскадрон» моей матери.

Я стояла в тени галереи Аполлона, скрытая за тяжелым бархатом портьеры, и наблюдала, как они проходят мимо. Фрейлины Екатерины Медичи. Тридцать самых красивых, самых грациозных и самых беспринципных женщин Франции.

Они скользили по коридорам, словно стайка райских птиц, выпорхнувших из золотой клетки. Их платья были сшиты так, чтобы открывать взору ровно столько обнаженной кожи, сколько требовалось для того, чтобы свести мужчину с ума, но не позволить ему утолить голод сразу. Их волосы благоухали фиалковым корнем и мускусом, а на губах, искусно тронутых кармином, играли обещания неземного блаженства.

Но я, выросшая среди этих разрисованных стен, видела их насквозь. За этой ослепительной красотой скрывалась ледяная, расчетливая пустота.

Взгляд мой выхватил из толпы Шарлотту де Сов.

Баронесса де Сов была жемчужиной материнского эскадрона. Нежная, с огромными, влажными глазами лани и пухлыми губами ребенка, она казалась воплощением невинности. Но в ее груди билось сердце опытной паучихи. Именно ее матушка бросила в постель моего мужа, Генриха Наваррского, чтобы держать беарнского медведя на коротком поводке. И именно ее она заставила соблазнить моего младшего брата, Франсуа Алансонского.

Шарлотта играла с ними обоими, стравливая принцев крови, заставляя их ревновать, ненавидеть друг друга и забывать о политических союзах. Я видела, как она улыбается мужчинам — покорно, жарко, обещая всё. А утром она так же покорно шла в кабинет королевы-матери, чтобы слово в