Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

дикие глаза, я почувствовала странную дрожь. Это не было девичье трепетание, как с Гизом. Это был мощный, темный выброс адреналина. Мы только что обманули смерть, мы стояли по колено в крови, и эта близость опасности опьяняла почище самого крепкого бургундского.

Он не отпустил мою руку. Вместо этого он притянул меня к себе, заставляя сползти с кресла прямо на пол, на разбросанные вещи. Я оказалась прижата к его груди. От него исходил такой дикий, первобытный жар, что у меня перехватило дыхание.

— Вы вся в крови, — вдруг глухо произнес он, заметив багровые пятна на моем платье и проглядывающую под ним сорочку. — Вы ранены?

— Нет, — я тяжело дышала, глядя на его губы. — Это кровь Гастона де Лерана. Я спрятала его в своей постели, когда за ним пришли ваши швейцарцы.

Генрих замер. В его глазах вспыхнул сложный коктейль эмоций: недоверие, шок, а затем — какая-то извращенная, темная благодарность.

— Вы пустили в свою постель истекающего кровью еретика? Моего человека? — прошептал он, и его рука скользнула по моей талии, жестко впиваясь в тело. — Вы не перестаете меня удивлять, Марго. Вы дьяволица. Прекрасная, ледяная дьяволица.

Его губы обрушились на мои. В этом поцелуе не было ни капли нежности, ни капли той деловой отстраненности, что была прошлой ночью. Это был поцелуй двух выживших зверей. Он был соленым от пота и крови. Наши зубы стукнулись, я прикусила его губу, почуствовав на языке солоноватый вкус. Мои пальцы впились в его плечи, комкая разорванную рубашку. Мы целовались отчаянно, яростно, словно пытаясь доказать друг другу и всему этому мертвеющему дворцу, что мы еще живы.

Это не была любовь. Это была жажда жизни, сублимированная в плотский голод.

Когда он отстранился, мы оба тяжело дышали. Я смотрела на него, сидя на полу разгромленной спальни, и понимала, что только что заключила самую страшную и самую важную сделку в своей жизни.

— А теперь, жена моя, — Генрих поднялся, подавая мне руку. Его голос снова стал спокойным и расчетливым. — Помогите мне заштопать этот камзол. Я должен выглядеть пристойно, когда пойду к своему брату-королю благодарить его за то, что он сохранил мне жизнь.

Я встала, отряхнула юбки и пошла искать иголку. Варфоломеевская ночь закончилась. Начиналась долгая, изматывающая игра, где ставкой были наши головы. И мы собирались играть в нее краплеными картами.

глава семнадцатая

Глава17. Анатомия яда

Когда ночные тени удлиняются, превращая углы моей спальни в бездонные черные провалы, я часто думаю о ней. О женщине, чрево которой выносило меня, но чье сердце всегда оставалось для меня запертым сундуком, полным смертельных секретов. О Екатерине Медичи.

Двор шепчется за ее спиной. Ее называют «Флорентийской паучихой», «Черной вдовой», ведьмой, отравительницей. Гугеноты проклинают ее имя, католики боятся ее тяжелого, немигающего взгляда. Но когда я смотрю на свою мать, я вижу не только монстра. Я вижу архитектуру этого монстра. Я понимаю, как именно он был создан.

Монстрами не рождаются во флорентийских колыбелях. Их куют на наковальнях бесконечного, многолетнего унижения.

Я пытаюсь представить ее юной. Девочка-сирота из рода торговцев, которую бросили в блестящую, надменную пасть французского двора. Она приехала сюда с сундуками золота, но для принцев крови она всегда оставалась лишь «итальянской купчихой». Никто не любил ее. Но хуже всего было то, что ее не любил собственный муж.

Мой отец, король Генрих II, был очарован Дианой де Пуатье — женщиной, которая годилась ему в матери. Более двадцати лет моя мать, законная королева Франции, была вынуждена делить своего мужа, свой дворец и свою власть с надменной фавориткой.

Я часто задаю себе вопрос: сколько яда нужно проглотить гордой женщине, чтобы улыбаться той, которая спит с ее мужем?

Моя мать глотала этот яд каждый день. Она научилась прятать свои слезы за густой вуалью безразличия. Она научилась быть невидимой. Она стояла в тени роскошных балов, наблюдая, запоминая, вычисляя чужие слабости. Именно там, в этой унизительной тени, выковался ее страшный, ледяной разум.

А затем копье графа Монтгомери пробило золотой шлем моего отца. Король умер в страшных муках. И в тот день, когда Генрих II испустил последний вздох, таинственная, забитая итальянка умерла вместе с ним. На ее месте из пепла и крови восстала истинная Екатерина Медичи. Она надела черное платье вдовы и больше никогда его не снимала. Траур стал ее броней, а Франция — ее личной, неприкосновенной собственностью.

Она никогда не читала нам моралей. Ее воспитание было жестоким, безмолвным и наглядным. Глядя на то, как она правит распадающимся королевством, я усвоила главные, неписаные законы выживания в роду Валуа:

Любовь — это непозволительная слабость. Чувства делают тебя уязвимым. Тот, кто любит, отдает свое горло в руки врага. Матушка отсекла от себя эту слабость навсегда.

Дети — это шахматные фигуры. Мы не были для нее сыновьями и дочерьми в привычном смысле. Мы были ее армией, ее дипломатическими пешками, ее живым щитом. Она стравливала моих братьев друг с другом, чтобы ни один из них не стал сильнее ее самой.

Терпение страшнее кинжала. Она умела ждать. Она могла улыбаться своему злейшему врагу годами, осыпать его милостями, чтобы в один прекрасный день, когда тот расслабится, нанести единственный, смертельный удар.

Страх надежнее преданности. Людей можно подкупить, они могут изменить свои идеалы или веру. Но страх — это инстинкт, который не поддается контролю. Она правила нами через страх.

Матушка выжгла в себе всё человеческое, чтобы сохранить корону для своих безумных, хрупких сыновей. Она взвалила на свои полные плечи гниющую Францию и тащила ее сквозь религиозные войны, не гнушаясь ни ядами мэтра Рене, ни кинжалами наемников.

Я ненавижу ее. Я ненавижу ее за то, что она бросила меня в постель Генриха Наваррского, превратив мою свадьбу в кровавую бойню. Я ненавижу ее за холодные глаза, которыми она смотрит на мои страдания.

Но, стоя перед зеркалом и вглядываясь в свое бледное лицо, в жесткую складку губ, я с ужасом понимаю самое страшное. Я восхищаюсь ею.

Чтобы выжить в этом проклятом замке, где каждый камень пропитан предательством, недостаточно быть просто красавицей или принцессой. Нужно стать такой же, как она. Нужно превратить свое сердце в кусок овернского гранита. Я проклинаю Екатерину Медичи, но с каждым днем, с каждой новой потерей, я всё больше чувствую, как в моих венах пульсирует ее ледяная, расчетливая кровь.