Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

от алебард палачей. Его лицо, искаженное судорогой, уткнулось мне в шею. Я чувствовала, как судорожно бьется его сердце, как хрипит порванное легкое. Мои руки рефлекторно обхватили его за широкие, дрожащие плечи. Мои пальцы погрузились в вязкую, горячую жижу его раны.

В этот момент, придавленная его весом, задыхаясь от медного запаха чужой крови, пачкаящей мою грудь, я испытала странное, жуткое чуство. Это не было отвращение. Это был первобытный, пугающе интимный шок. В этой схватке на залитых кровью простынях было больше животной, дикой страсти, чем в моей брачной ночи с Наваррским. Жизнь и Смерть сплелись в моей постели в чудовищном, кровавом объятии.

В проломе выбитой двери выросли фигуры четырех швейцарских гвардейцев с занесенными алебардами, с которых капала кровь гугенотов. За их спинами стоял капитан де Нансэ.

Они остановились, пораженные открывшейся им картиной. Дочь Франции, полуголая, растрепанная, придавленная к постели истекающим кровью еретиком, чьи руки судорожно сжимали ее талию. Мое лицо было измазано его кровью, белая сорочка превратилась в багровую тряпку, плотно облепившую грудь.

— Ваше Высочество... — растерянно выдохнул де Нансэ, опуская шпагу. Но его глаза, опьяненные резней, были беспощадны. Он сделал шаг в спальню. — Отстранитесь, мадам. Я должен прикончить этого пса.

глава четырнадцатая

Глава 14. Залитая кровью постель

Слова де Нансэ повисли в спертом, пропитанном железистым смрадом воздухе спальни. «Отстранитесь, мадам. Я должен прикончить этого пса».

Время остановилось. Я видела, как тяжело вздымается грудь капитана гвардейцев в помятой, забрызганной чужими мозгами кирасе. Видела, как мерцает в неверном свете свечей широкое лезвие алебарды, с которого на мой начищенный паркет с гулким стуком падали тяжелые, черные капли. И я чувствовала Гастона де Лерана.

Он лежал на мне, вдавливая меня в пуховики. Его лицо было зарыто в изгиб моей шеи, его горячее, прерывистое дыхание обжигало ключицу. Его руки — сильные мужские руки, еще вчера сжимавшие эфес изящной дуэльной шпаги — теперь судорожно, до синяков, сжимали мои бедра сквозь влажную ткань. Тонкий батист моей ночной сорочки, насквозь пропитанный его кровью, стал прозрачным и прилип к телу, как вторая кожа. Мои груди, тяжело вздымающиеся от ужаса, с набухшими, отвердевшими сосками, были выставлены на всеобщее обозрение, измазанные багровыми разводами.

Мы сплелись на этой залитой кровью постели в позе, которая при других обстоятельствах показалась бы верхом разврата. Его кровь, густая и липкая, заливалась мне между ног, склеивая волосы, пачкая белоснежные шелковые простыни. Это было не мыслимо. Это было омерзительно. И это было пугающе интимно.

— Вы оглохли, мадам? — де Нансэ сделал еще один шаг. Его сапог чавкнул по луже крови на полу. — Приказ короля Карла! Ни кого не оставлять в живых! Отойдите, или мои люди проткнут его прямо сквозь вас!

Один из швейцарцев, гигант с тупым, налитым кровью лицом и рыбьими глазами, опустил алебарду, нацелив острие прямо в спину Лерана. А значит, и в мою грудь.

В этот миг страх, который до этого парализовывал меня, превратился во что-то другое. Внутри меня словно лопнула какая-то струна, и из образовавшейся пустоты хлынула ледяная, кристально чистая ярость. Это была не девичья истерика. Это проснулась кровь Валуа. Кровь королей, которые привыкли, что перед ними падают ниц, а не угрожают грязными железками в их собственных спальнях.

Эти простолюдины, эти мясники, воняющие потом и дешевым вином, посмели ворваться в мою святая святых. Посмели указывать мне, дочери Франции!

Я не отстранилась. Наоборот. Я инстинктивно обхватила Лерана обеими руками, прижимая его истекающее кровью, дрожащее тело к своей обнаженной груди, словно защищая своего любовника.

Я приподнялась на подушках, не обращая внимания на то, что моя разорванная, насквозь мокрая сорочка сползла с плеч. Мои волосы, растрепанные и слипшиеся от крови, падали на лицо. Я посмотрела на де Нансэ. В моем взгляде был такой концентрированный, смертельный холод, что капитан невольно запнулся.

— Пошел вон, — мой голос прозвучал тихо, но он хлестнул по гвардейцам, как удар бича. — Пошел вон из моей спальни, животное.

Де Нансэ побледнел под слоем копоти на лице.

— Мадам, вы не понимаете... Это гугенот. Он...

— Сдесь нет гугенотов! — закричала я, и мой голос сорвался на пронзительный, властный визг. — Сдесь есть только Маргарита де Валуа, королева Наваррская! И вы, грязные свиньи, ворвались в мои покои! Вы смеете угрожать мне оружием?! Вы смеете пачкать мой пол?!

Я смотрела на швейцарца с занесенной алебардой.

— Давай! — ядовито выплюнула я, выгибая спину так, чтобы Леран оказался прикрыт моим телом. — Бей! Проткни меня насквозь! Но я клянусь тебе, ублюдок, если на моем теле появится хоть царапина, завтра моя мать прикажет содрать с тебя кожу живьем! Тебя будут четвертовать на Гревской площади, и вороны будут клевать твои кишки! Бей!

Гвардеец опустил глаза и попятился. Они были опьянены кровью, но убить принцессу... на это у них не хватало духу. Магия королевской крови, даже смешанной с грязью и потом, все еще действовала.

Де Нансэ заметался. Он был солдатом, привыкшим выполнять приказы, но перед ним стояла разъяренная полуголая фурия, испачканная кровью и не скрывающая своего тела. Моя нагота, моя ярость и эта жуткая, кровавая постель лишили его воли.

— Ваше Величество... я... я должен доложить королю Карлу, — пробормотал он, отступая к развороченной двери.

— Докладывай кому хочешь! — прошипела я. — А теперь убирайтесь. И поставьте охрану у моих дверей. Если сюда войдет еще хоть один человек с оружием, я лично перережу ему глотку!

Де Нансэ неуклюже поклонился, схватил за плечо тупого швейцарца и вытолкал его в коридор. Остальные выскользнули следом. Я услышала, как снаружи кто-то придвинул к разбитой двери тяжелый дубовый сундук.

В спальне повисла тишина, нарушаемая лишь хриплым, булькающим дыханием Лерана и воем Жилонны, которая все еще сидела под столом, зажав уши.

Я тяжело откинулась на подушки. Мои силы иссякли. Меня начало трясти так, что зубы стучали друг о друга. Я только что бросила вызов бойне. Я спасла человека, рискуя быть насаженной на пику. Зачем? Из жалости? Или просто из отчаянного желания доказать матери, что я больше не безмолвная пешка?

— Мадам... — едва слышно прошептал Леран. Его пальцы, цеплявшиеся за мои бедра, разжались. Голова безвольно скатилась с моего плеча на подушку. Он потерял сознание.

— Жилонна! — рявкнула я, сбрасывая с себя оцепенение. — Вылезай из-под стола, дура! Неси воду, много воды! И чистые