Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

— Замолчи, — ледяным тоном обрывала я её, не отрывая взгляда от венецианского зеркала.

Каждое утро я заставляла себя вставать, умываться ледяной водой и одеваться так, словно меня ждал парадный выход к королевскому столу. Я вшивала жесткий китовый ус в корсет, затягивая его до тех пор, пока дыхание не становилось коротким и прерывистым, высоко вздымая мою обнаженную выше выреза грудь. Я белила лицо рисовой пудрой до мраморной бледности, а губы красила густым кармином. Даже в тюрьме я оставалась Маргаритой де Валуа. Королевы не принимают унижения в растрепанных чувствах и засаленных халатах.

Моё одиночество прерывалось лишь унизительными обысками.

Раз в неделю в мои покои без стука врывался капитан гвардейцев де Нансэ в сопровождении двух безликих шпионок моей матери. Они вели себя как рыночные воры. Переворачивали мои сундуки, швыряли на пол изысканные шелковые платья, расшитые жемчугом, прощупывали подкладку тяжелых зимних мантий и вспарывали ножами перины. Они искали письма. Искали шифры, тайные послания от сбежавшего мужа или от моего леопарда Бюсси, которого король поспешно удалил от двора, лишив всех должностей.

Я стояла посреди комнаты, прямая как стрела, скрестив руки на груди, и смотрела на обыскивающих с таким уничтожающим, царственным презрением, что гвардейцы инстинктивно обходили меня стороной. Моя нагота — духовная нагота заложницы — была прикрыта броней из чистой гордости.

В конце марта туманы над Сеной сменились затяжными, холодными дождями. Заложничество тянулось бесконечно. У меня отобрали книги, мне запретили писать. Мой мир сузился до размеров четырех стен, обитых потемневшими гобеленами, с которых на меня насмешливо смотрели античные боги.

Однажды ночью, когда Париж затих под стук дождя, дверь моей спальни тихо, беззвучно скрипнула. Засов не был задвинут снаружи — король доверял только своим швейцарцам в коридоре.

Я мгновенно проснулась, рука моя привычно скользнула под подушку, где лежал маленький стилет с рукоятью из слоновой кости. В темноте спальни выросла массивная, высокая фигура. От визитера пахло мокрым сукном, ладаном и... засахаренными фиалками. Запах моей матери. Но это была не она.

— Не прирежь меня, сестренка, — раздался тихий, изящный, сочащийся ядом голос.

Генрих III. Мой брат-король.

Он пришел один, без своих миньонов, держа в руке лишь одну тусклую восковую свечу. На нем был длинный черный плащ, а его бледное, напудренное лицо в колеблющемся свете казалось ликом покойника. На ушах его поблескивали крупные жемчужные серьги.

Он подошел к кровати и сел на самый край. Матрас прогнулся. Я приподнялась на подушках, подтянув простыню до самого подбородка, но не выпуская стилета из руки под одеялом.

— Зачем ты пришел, Генрих? — спросила я, и мой голос прозвучал как хруст льда. — Принес мне порцию яда от мэтра Рене? Или решил лично задушить заложницу, раз уж твои гвардейцы не умеют скакать на лошадях так же быстро, как мой муж?

Король тихо, мелко рассмеялся. Этот смех был похож на шорох сухих листьев.

— Ты всегда была слишком остра на язык, Марго. Из-за этого языка ты и сидишь здесь. Твой смердящий гасконец уже в Ла-Рошели. Он снова надел свои грязные гугенотские тряпки, молится своему еретическому Богу и собирает армию, чтобы разорвать Францию на куски. А ты... ты помогла ему.

Он внезапно протянул руку — его длинные, унизанные перстнями пальцы, пахнущие дорогой помадой, бесцеремонно схватили меня за подбородок, заставляя повернуться к свету свечи. Его взгляд, мутный, издерганный, полный затаенной не нависти, впился в моё лицо.

— Ты думаешь, что ты умнее всех, Марго? Думаешь, Беарнец вернется за тобой? — Генрих III сжал пальцы сильнее, так что я почуствовала, как зубы вонзаются в слизистую щеки. — Он использует тебя. Как только ему станет выгодно, он найдет себе другую, протестантскую шлюху, а тебя оставит гнить в этих стенах. Ты сдесь до конца своих дней, сестра. Ты залог его примерного поведения. И если он сделает хотя бы один неверный шаг, если его армия перейдет Луару... — он приблизил свое лицо к моему так близко, что я почувствовала удушливый запах его духов, — я лично прикажу де Нансэ вскрыть тебе вены прямо в этой постели. И матушка не скажет ни слова. Нам нужна покорная Наварра, а не живая принцесса-предательница.

Я смотрела в его воспаленные глаза. Страх попытался поднять голову, но я раздавила его внутри себя с жестокостью истинной Валуа. Я не отвела взгляда. Я медленно, с силой подалась вперед, вынуждая его ослабить хватку на моем подбородке.

— Ты трус, Генрих, — тихо, со всей не навистью, на какую была способна, выдохнула я ему прямо в губы. — Ты боишься моего мужа. Боишься моего леопарда Бюсси. Боишься собственного брата Франсуа. Ты умеешь воевать только с женщинами в их спальнях, окружив замок сотнями швейцарцев. Делай что хочешь. Запирай, мори голодом, вскрывай вены. Но помни: кровь заложницы не смоет твой позор. Она задушит твое королевство.

Генрих III резко отстранился, его лицо перекосилось от злобы. Он вскочил с кровати, едва не опрокинув свечу.

— Сгнивай здесь, сука! — прошипел он, накидывая капюшон плаща. — Сгнивай в своем одиночестве. Ни один мужчина больше не войдет в эту комнату. Ни один лучик света не проникнет сквозь эти шторы. Ты умерла для Франции, Марго. Забудь это имя.

Он стремительно выбежал из спальни, захлопнув дверь. В коридоре снова раздался глухой, зловещий стук гвардейских алебард.

Я осталась одна в темноте. Стилет в моей руке был горячим от пота ладони. Меня била крупная дрожь — дрожь не от страха перед смертью, а от невыносимого, удушливого бессилия заложницы. Меня замуровали заживо.

Я откинулась на подушки и уставилась в невидимый потолок. Дождь за окном продолжал монотонно стучать по свинцовым переплетам, словно отсчитывая капли моей уходящей юности. Но я знала: пока бьется мое сердце, пока я могу дышать сквозь корсет, я буду бороться. Ледяная королева Лувра не сдастся без боя. Игра стала смертельной, и я была намерена выжить в этой каменной клетке, чего бы мне это ни стоило.

глава тридцать седьмая

глава 37.Изнанка галльского рыцаря

В этот раз Луи де Клермон, сеньор де Бюсси д’Амбуаз, всё же проявил благоразумие, несвойственное его горячей натуре. Вняв моим настойчивым предупреждениям о готовящейся ловушке, он оседлал коня и под покровом ночи покинул Париж. Он умчался в провинцию, под крылышко моего беглого брата Франсуа Алансонского, чьим шамбелланом и главным управляющим он теперь являлся.