Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

В тот душный, грозовой день Жилонна вошла в мою спальню без подноса с утренним шоколадом. Ее лицо было бледным, как каррарский мрамор, а губы мелко дрожали. Она не плакала — она была слишком напугана.

— Мадам... — прошептала она, опускаясь на колени прямо у порога. — Месье де Бюсси... Его больше нет.

Внутри меня что-то оборвалось и с глухим стуком упало на дно души. Мой леопатд. Мой неистовый, дикий Бюсси, который брал мое тело с яростью штурмующего крепость солдата, погиб.

— Как? — мой голос прозвучал до странности ровно, словно я спрашивала о погоде за окном. Ледяная маска, которую я ковала годами, снова приросла к моему лицу.

— Это была ловушка, мадам, — Жилонна схватила меня за подол платья, пряча лицо в складках черного бархата. — Граф де Монсоро... Он узнал о связи своей жены, Франсуазы, с месье де Бюсси. Говорят, сам король Генрих III тайно передал графу перехваченное письмо Бюсси, где тот хвастался своей победой над «дикой ланью Монсоро». Граф заставил жену написать Луи записку с приглашением на ночное свидание в замок Анкре...

Я закрыла глаза, и перед моим мысленным взором мгновенно встала эта картина. Бюсси, наглый, самоуверенный, презирающий любую опасность, скачет по ночной дороге, предвкушая жаркие объятия женщины. Он не взял с собой охрану — бретеры его уровня считают, что одного их имени достаточно, чтобы разогнать стаю крыс. Какая непростительная, самоубийственная гордость.

— Рассказывай всё, — приказала я, чувствуя, как в груди начинает разгораться знакомый, душный огонь не нависти к брату-королю. — До мельчайших кровавых подробностей.

— Его ждали, мадам, — всхлипывая, продолжала камеристка. — Едва он переступил порог комнат Франсуазы, двери заблокировали. Из темноты выскочили десятеро наемников графа Монсоро, закованных в железо. Но месье Бюсси... О, он дрался как сам Дьявол! Он забаррикадировал дверь столом, выхватил шпагу и кинжал. В узком коридоре он один сдерживал всю эту свору.

Я слушала её, и в моих ушах явственно зазвучал звон скрестившихся клинков, хриплое дыхание убийц и яростный, победный рев моего леопарда. Бюсси не умел просить пощады. Он умел только убивать.

— Он уложил четверых, мадам! — голос Жилонны дрожал от ужаса и извращенного восторга. — Весь коридор замка был залит кровью, наемники скользили по кишкам собственных друзей. Бюсси распорол живот племяннику графа, его шпага сломалась о стальную кирасу, но он продолжал драться обломком клинка, а потом — тяжелым дубовым стулом! Израненный, истекающий кровью, он прорубил себе путь к окну. Он прыгнул...

Жилонна запнулась, зажав рот рукой.

— Ну?! Что дальше?! — я резко дернула ее за плечи, китовый ус моего корсета больно впился под ребра, выжимая воздух из легких. Моя грудь, высоко вздымающаяся над глубоким вырезом, тяжело ходила ходуном.

— Окно выходило во внутренний двор, мадам. Но там... там была железная ограда с высокими, острыми прутьями. Месье Бюсси упал прямо на эти прутья. Железный шпиль пробил ему бедро и вышел сквозь пах, зажав его тело, как на вертеле. Он висел там, истекая кровью, беспомощный, но всё еще проклинающий своих убийц. Сам граф Монсоро подошел к нему сверху, по стене, и... и выстрелил ему в голову из пистоля в упор. Его прекрасное лицо разнесло на куски, мадам.

В спальне повисла мертвая, удушливая тишина. Мухи лениво жужжали у окна, садясь на стекло.

Я медленно поднялась с кресла. Мои колени подкашивались, но я заставила свою спину быть прямой. Бюсси мертв. Его сильное, мускулистое тело, которое вжимало меня во влажную траву под сполохами молний, теперь мертвое, пробитое ржавым железом. Король Генрих III получил то, чего хотел — его лучший миньон Можирон отомщен, а мой брат Франсуа лишился своего самого опасного и преданного защитника.

Я подошла к своему туалетному столику. Посмотрелась в зеркало.Я холодна и спокойна.Да.Я сжала кулаки давя крик в груди.

В этот момент в глубине коридора раздался изящный, заливистый смех — это миньоны короля Келюс и Сент-Люк шествовали к государю, обсуждая новую моду на огромные брыжи. Они праздновали. Они знали о смерти Бюсси и радовались ей, как гиены, празднующие гибель льва.

Не нависть, чистая, дикая, неразбавленная не нависть, которой я научилась у своей матери, ледяной волной затопила мое существо. Я посмотрела на свое отражение в зеркале. Лицо мое было неподвижным, губы ярко-карминовыми, но в глазах застыл арктический холод.

Они думали, что сломали меня, забрав моих мужчин. Они думали, что заложница Лувра будет покорно плакать над обрывками зеленого шелка. Какая непростительная глупость. Каждая смерть лишь утолщала мою броню. Каждая капля пролитой крови моих любовников становилась каплей яда, которую я копила для своих врагов.

Я повернулась к Жилонне, которая всё еще дрожала на полу.

— Встань, — приказала я, и мой голос прозвучал как удар бича. — Принеси мне платье из самого тяжелого, самого темного пурпурного бархата. И рубины. Сегодня вечером на королевском приеме я буду танцевать. Я буду улыбаться королю, я буду пить вино за здоровье Монсоро. Пусть они думают, что победили. Но я клянусь памятью всех моих мертвецов: этот замок захлебнется в собственной крови.

Я выпрямилась, расправив плечи так, чтобы моя грудь гордо вздымалась над вырезом. Луи де Бюсси ушел в небытие с шумом и грохотом, как и жил. А мне предстояло остаться в этой змеиной яме, чтобы продолжить плести свою собственную паутину. И видит Бог, палачи скоро сами позавидуют своим жертвам.

глава сорок пятая

Глава 45. Письмо, пропитанное слезами

Смерть Бюсси окончательно превратила Лувр в заиндевевший склеп. В те дни я поняла, что у горя есть предел, за которым наступает абсолютная, звенящая пустота. Ла Моля я оплакивала как ангела, но Бюсси... Бюсси был самой жизнью, яростной и неопозданной. Его гибель на железных шрутьях замка Анкре вырвала из меня остатки тепла.

Я сидела в своих покоях, глядя на серое парижское небо сквозь свинцовые переплеты окон. Дождь монотонно стучал по стеклу, словно отсчитывая удары топора. Перед мной на секретере лежал лист бумаги , переданный мне тайно одним из верных людей моего мужа. Это было последнее письмо Бюсси, написанное им за час до той роковой встречи с Монсоро.

Пергамент был измятым, с пятнами засохшей грязи и — Боже мой — расплывшимися чернилами там,