Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

Ева Шах

Измена. Перекроить жизнь

Пролог: Точка невозврата

Я проснулась от того, что в спальне было тихо.

Слишком тихо. Знаете это чувство, когда тишина имеет вес? Она не просто отсутствие звука — она давит на барабанные перепонки, заполняет лёгкие вместо воздуха, заставляет сердце биться чаще, потому что организм в панике ищет хоть какой-то звук, чтобы убедиться: я не оглохла, я не умерла, я просто одна.

Не было привычного звона посуды из кухни. Там Таисия — моя двенадцатилетняя дочь, которую я называю Таей или Таечкой, когда никто не слышит (потому что в двенадцать лет любое «ечка» — это смертельная обида), каждое утро роняет тарелки. Она делает это с завидной регулярностью, будто отрабатывает какой-то странный ритуал. Я уже перестала вздрагивать от звона бьющейся керамики. Почти.

Не было голоса Андрея. Моего мужа. Владельца империи «Sobolev Fashion House». Человека, который по утрам всегда обсуждал с кем-то по громкой связи коллекции, контракты и скандалы. Его голос — низкий, уверенный, с нотками самодовольства, которые я раньше находила сексуальными, а теперь — тошнотворными, обычно разносился по всей квартире, заставлял стены вибрировать, а кота прятаться под диван. Я привыкла к этому гулу, как привыкают к шуму поездов, если живёшь рядом с вокзалом. А теперь — тишина.

Не было детского смеха. Макар, мой семилетний ураган в кедах, обычно в это время гонялся за котом, которого мы завели год назад вопреки Андрееву «никаких животных, они портят мебель». Макар визжал, кот орал, я успевала разнимать их, разливая кофе на ходу. Утро начиналось с хаоса. Я ненавидела этот хаос. И одновременно он был единственным доказательством, что я живу, что я нужна, что я мать, а не просто функция.

А теперь — тишина. Такая тяжёлая, что трудно дышать.

Я повернула голову. Подушка рядом была холодной. Не просто не тёплой — ледяной. Андрей не спал здесь уже несколько дней. Может, неделю. Я перестала считать. Зачем? Это как считать дни, когда тебе больно. Мало не станет.

Вторая половина кровати была идеально заправлена. Простыня — ни складочки, пододеяльник — ни морщинки. Как будто в этой постели никогда никто не спал. Как будто моего мужа — отца моих детей, человека, которому я отдала десять лет жизни, никогда не существовало. Только лёгкая вмятина на подушке напоминала, что он всё же иногда возвращался. Переночевать. Переодеться. Взять чистую рубашку. И снова исчезнуть.

Я села на кровати. Тело слушалось с трудом — мышцы затекли, спина ныла, как будто я не спала, а таскала мешки с цементом. В последнее время я просыпалась разбитой. Даже если спала восемь часов. Даже если дети не будили ночью. Просто тело решило, что жить в постоянном напряжении — это норма, и отключило кнопку «отдых».

На мне была старая футболка. Серая, застиранная, когда-то она была модной — сейчас она напоминала тряпку, которой вытирают пыль. Волосы спутались в колтун — я забыла расчесаться перед сном, потому что уснула в слезах. Опять. В который раз. Я дала себе слово, что больше не буду плакать из-за него. Клялась себе. А потом он не пришёл на Таичкино дефиле в школе, и я ревела в ванной, включив воду, чтобы дети не слышали.

Я посмотрела на свои руки. Они были сухими, с обкусанными ногтями — дурная привычка, от которой я никак не могла избавиться. Когда-то эти руки создавали коллекции, о которых писал Vogue. Теперь они мыли посуду, гладили рубашки и вытирали детские слёзы.

На прикроватной тумбочке лежал телефон. Он мигнул. Одно уведомление. Я не хотела открывать. Честно. Я сказала себе: «Снежана, не открывай. Ничего хорошего там нет. Просто ещё один повод для боли».

Но палец предательски скользнул по экрану.

Ин… м-аккаунт светской хроники. Фотография. Андрей в баре отеля «Ритц» в Париже. Он сидел на кожаном диване, откинувшись на спинку, с бокалом красного вина в руке — любимое вино, бароло, которое он пил только в особых случаях. На нём был тот самый тёмно-синий пиджак, который я сшила ему на прошлый день рождения. Я выбирала ткань три месяца, ездила на склад в Тулу, договаривалась о поставке итальянского льна. Я вшивала подкладку вручную, потому что хотела, чтобы ему было удобно. А он надел этот пиджак в Париж. С ней.

Рядом с ним сидела девушка. Длинные светлые волосы — почти белые, как у эльфийки из «Властелина колец». Ноги от ушей — это не метафора, я видела её рост в ин. ме: сто семьдесят шесть в её восемнадцать лет. Идеальная фигура — узкие бёдра, плоский живот, маленькая грудь, которая не нуждается в бюстгальтере. Она была одета в платье, которое стоило как две мои старые «десятки». Я знала эту модель — Андрей показывал мне эскизы полгода назад. Тогда он сказал: «Это для новой музы, Вер. Девушка с характером». Я не придала значения. Глупая.

Она смеялась. Запрокинув голову, обнажая длинную шею. И касалась его плеча. Этим жестом — собственническим, интимным — она словно говорила всему миру: «Он мой».

Подпись под фото гласила: «Новая муза Sobolev? Инсайдеры сообщают, что именно Снежана Громова стала лицом капсульной коллекции. Источники утверждают, что между ней и владельцем дома вспыхнул роман. Ждём официальных комментариев».

Снежана. Её зовут Снежана. Такое же имя, как у меня. Ирония судьбы или насмешка? Я не знала. Я смотрела на экран, и внутри что-то переворачивалось. Не сердце — сердце уже не болело. Оно окаменело. Переворачивался страх. Тот самый, липкий, холодный, который шептал: «Ты старая, ты никому не нужна, ты — мебель».

Я отложила телефон. Встала с кровати. Ноги дрожали — то ли от слабости, то ли от ярости. Я подошла к окну.

За стеклом был новый день. Патриаршие пруды — место, где когда-то гуляли Булгаков с женой, а теперь бегают мамы с колясками за двести тысяч рублей, занимаются йогой инвесторы — миллионеры и катаются на самокатах мажоры, у которых папины «Порше» стоят под окнами. Красиво. Дорого. Чуждо.

Мой мир. Который я строила десять лет.

Десять лет назад я была как Снежана Громова. Восходящая звезда фэшн-индустрии. Меня называли «русским ответом МакКвину». Мои коллекции раскупали за месяц до показа, потому что люди выстаивали очереди. Обо мне писали Vogue и Bazaar — с восторгом, с придыханием, с заголовками «Гений из провинции».