Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

Я ездила на «Запорожце», который разваливался на ходу, и ночевала в лучших отелях мира, потому что меня приглашали как дизайнера. Я знала вкус бедности и вкус успеха. И думала, что это навсегда.

А потом появился Андрей.

Красивый. Высокий. Широкие плечи, идеальная улыбка, что стоила состояния. Он умел говорить то, что хотят услышать. Он смотрел на меня так, будто я была не просто дизайнером, а явлением. Он говорил: «Ты гений, Снежана. Ты создана для великих вещей». Он говорил: «Рожай мне детей, будь моей музой, я дам тебе всё. Ты никогда больше не будешь работать за копейки. Ты будешь царицей».

Я повелась. Как последняя дура.

Я родила Таисию. Через два года — Макара. И стала не музой, не царицей, не женой. Я стала тенью. Функцией. Приложением к его кошельку. Домашним дизайнером, который шьёт костюмы для его партнёров и платья для светских львиц, чьи имена я даже не запоминаю. «Снежана, сделай мне платье к ужину с китайцами». «Снежана, подшей мне брюки, портной испортил». «Снежана, ты же ничего не делаешь целый день, не могла бы…»

Я ничего не делаю. У меня двое детей, дом, готовка, уборка, школа, кружки, уроки, истерики, слёзы, сопли, любовницы мужа, которых он приводит в мой дом под видом «перспективных моделей». Я ничего не делаю.

Я подошла к огромному гардеробу. Две створки — его, две — мои. Открыла свою половину.

Серые, чёрные, бежевые вещи. Удобные. Практичные. Немаркие. «Зачем тебе эти тряпки, Снежана? Ты же дома сидишь. Надень что-нибудь попроще, не позорь меня перед гостями».

Я провела рукой по вешалкам. Ткани — дешёвые, синтетика, потому что «на себя тратить деньги — глупо, ты же не модель». Когда-то я носила только натуральный шёлк и кашемир. Сейчас — полиэстер из масс-маркета.

Я открыла его половину. И замерла.

Взрыв цвета. Дорогие ткани — итальянская шерсть, английский твид, японский деним. Костюмы от лучших портных Италии — с монограммами, с подгонкой по фигуре. Рубашки ручной работы — каждая стоит как мой месячный бюджет на продукты. Галстуки, запонки, часы. Он одевался лучше меня. Я, модельер от бога, ходила в тряпье. Потому что «ты же дома, Снежана, зачем тебе эти понты?».

Я закрыла гардероб. Подошла к туалетному столику. Села на пуфик — мягкий, бархатный, купленный на нашей свадьбе, когда я ещё верила в сказку. Посмотрела в зеркало.

На меня смотрела женщина. Не старая — мне только тридцать с небольшим. Но уставшая. Глаза — красные, с припухшими веками. Под глазами — синяки, которые не скрывает никакой консилер. Кожа — бледная, без румянца. Волосы — тусклые, секущиеся, давно не крашенные — отросшие русые корни и выгоревшие на солнце концы. Я когда-то была блондинкой. Настоящей, не из бутылочки. А сейчас — мышь. Серая, незаметная.

Я открыла ящик. Там, под ворохом старых чеков, пустых флаконов из-под духов и сломанных заколок, лежал конверт. Толстый. Тяжёлый. Я достала его, разорвала край.

Письмо от адвоката. «Уведомление о разводе».

Я сама его заказала. Месяц назад. Сидела на кухне, когда дети уснули, пила травяной чай (Андрей говорил, что это «бабское питьё», но мне было плевать) и набирала номер. Голос не дрожал. Я сказала: «Здравствуйте, мне нужен адвокат по бракоразводным делам. Да, я уверена. Нет, я не передумаю. Да, у нас двое детей. Да, муж — владелец модного дома. Да, он изменяет. Да, у меня есть доказательства. Нет, мне не нужны его деньги. Мне нужна свобода».

Тогда я была смелой. А потом спрятала письмо. Потому что боялась. Боялась остаться одной. Без денег — Андрей заблокировал карты, когда узнал, что я подала на развод. Без дома — квартира оформлена на него. Без работы — десять лет без стажа в индустрии. С двумя детьми — которых он обещал отсудить, потому что «ты не сможешь их обеспечить».

Боялась.

Но сегодня, глядя на фотографию в ин… ме, на её длинные ноги и его самодовольную улыбку, на платье, которое он создал для неё, а не для меня, я поняла: бояться поздно. Страх не убережёт меня от одиночества. Страх не накормит детей. Страх не вернёт мне меня.

Я взяла телефон. Набрала номер Нины.

Нина — моя институтская подруга. Та самая, с которой мы пили дешёвое шампанское в общаге, когда я защитила диплом, а она провалила экзамен по истории костюма. Она теперь владеет самым модным антикафе в центре — место, где тусуются все креативные тусовщики Москвы. Носится по городу на маленьком красном электромобиле — яркая, громкая, невозможная. И единственная, кто не отвернулась от меня, когда я стала «женой олигарха». Она звонила каждый день. Спрашивала: «Ты как? Не сдохла ещё в своём золотом гробу?».

— Нин, — сказала я, и голос не дрогнул. Я сама удивилась своей твёрдости. — Мне нужна работа. Не кройщицей в ателье. Не дизайнером униформы для официантов. А настоящая работа. Такая, чтобы бывший муж обзавидовался. Чтобы у него случился нервный тик. И чтобы мне не стыдно было смотреть в глаза своим детям.

В трубке повисла пауза. Я слышала, как Нина закурила — она всегда курила, когда волновалась. Как чиркнула зажигалка, как она выдохнула дым.

— О, — сказала она наконец. В этом «о» было всё: удивление, радость, предвкушение и плохо скрываемое «я же говорила, что этот козёл тебя не достоин». — Это случилось. Ты наконец-то решилась. Окончательно и бесповоротно?

— Решилась, — я смотрела на своё отражение в зеркале и чувствовала, как внутри разгорается огонь. Не тот, который сжигает. А тот, который освещает путь. — Я устала быть декорацией. Знаешь, такой, которую двигают туда-сюда, вытирают пыль, но никогда не спрашивают, удобно ли ей стоять именно здесь.

Лена молчала несколько секунд. Потом выпалила:

— Есть один человек. Кирилл Гордеев. Слышала о таком?

Я замерла. Кирилл Гордеев. Легенда. Миф. Человек-фантом. Самый влиятельный фэшн-критик России. Тот, чьё слово может убить бренд или вознести его на вершину. Его боялись все — от начинающих дизайнеров до кутюрье с мировым именем, от владельцев бутиков до топ-моделей. Он работал на крупнейший глянцевый журнал, но его настоящая империя была невидимой — он решал, кто станет звездой, а кто канет в лету. О нём ходили слухи: что он никогда не улыбается, что он спит по три часа в сутки, что у него идеальный вкус и полное отсутствие жалости. Говорили, он смотрит на коллекцию минуту и выносит вердикт. И этот вердикт — как приговор.

— Слышала, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя