Попаданка в тело уборщицы. Хозяйка дворцовых тайн - Виолетта Вейл

Виолетта Вейл

Попаданка в тело уборщицы. Хозяйка дворцовых тайн

Глава 1. Чужие руки

Первое, что я почувствовала, была боль. Не резкая, не ослепляющая, а вязкая, тяжёлая, словно меня долго били изнутри тупыми кулаками, а потом бросили в холод и забыли добить. Болела шея, ломило виски, ныло под рёбрами, а ладони жгло так, будто я вчера стирала наждаком каменный пол. Я попыталась вдохнуть глубже, но воздух оказался сырым, затхлым, с примесью мыла, тряпок, золы и какой-то горькой травы. Совсем не больничная палата. Не улица. Не машина. Не мой мир. Эта мысль пришла позже, а сначала я только лежала, не открывая глаз, и слушала, как где-то совсем близко мерно капает вода.

Я заставила себя пошевелиться, и тело откликнулось чужой тяжестью. Слишком лёгкое в костях, слишком хрупкое в плечах, слишком ломкое в пальцах — и всё же не моё. У меня всегда были крепкие руки, натренированные бесконечными папками, коробками, беготнёй, хозяйственными сумками, жизнью без права на слабость. А эти… Эти руки дрожали уже от попытки просто сжать пальцы в кулак. Я резко распахнула глаза и уставилась в низкий, закопчённый потолок с тёмным пятном в углу. На стене висел кривой железный крюк, на нём — серое платье с белым, давно не белым передником. Справа притулилась узкая койка, жёсткая, как доска. Слева стояло ведро, деревянный таз, корзина с тряпками и метла, перевязанная потемневшей бечёвкой. Никаких ламп. Никаких пластиковых окон. Только свечной огарок на крошечном столике и крошечное оконце под самым потолком, откуда тянуло предутренней сыростью.

Я села так резко, что перед глазами поплыли чёрные мушки. Комната качнулась, и вместе с ней качнулось что-то у меня внутри — не желудок, не кровь, а память. Не моя. Узкая лестница. Каменный коридор. Чёрная вода в чаше. Тихий женский голос: «Сотрите её». Потом — чьи-то шаги, вспышка страха, чужое отчаянное «нет», такое сдавленное, будто рот зажали ладонью. И тьма. Я судорожно ухватилась за край койки, пока сердце колотилось так, словно хотело проломить грудную клетку. Это был не сон. И не бред. Это было воспоминание. Чужое воспоминание.

— Господи… — выдохнула я и осеклась.

Голос тоже был не мой. Мягче. Ниже. С хрипотцой, как после долгой простуды или слёз. Я вскочила на ноги, едва не запутавшись в подоле длинной ночной сорочки, и бросилась к мутному осколку зеркала, прибитому к стене рядом с дверью. Оттуда на меня смотрела незнакомка. Молодая женщина лет двадцати с небольшим, худенькая, бледная до прозрачности, с огромными серо-зелёными глазами и лицом, которое можно было бы назвать красивым, если бы не вечная настороженность в каждой черте. Тёмно-русые волосы были грубо стянуты назад и выбились тонкими прядями у висков. На тонкой шее синел отпечаток пальцев — слабый, но отчётливый. Я замерла, глядя на этот след, а потом медленно подняла руку и коснулась своей… нет, уже не своей кожи. Под пальцами прошла дрожь.

Это была не я.

Я отшатнулась так резко, что плечом ударилась о стену. Боль отрезвила, но не успокоила. В памяти вспыхнул свет фар, мокрый асфальт, визг тормозов, чужой крик — мой крик? — и всё оборвалось. Последнее, что я помнила о своей жизни, была дорога домой после бесконечного дня, дождь, усталость и мысль, что завтра снова вставать в шесть. Потом удар. А теперь — эта каморка, это тело, эти руки с въевшейся в кожу серой пылью, эти синяки на запястьях, это платье прислуги на крюке. Я стояла посреди чужой жизни и с холодной ясностью понимала: либо я сошла с ума, либо умерла. Третьего не было.

За дверью послышались шаги, быстрые, раздражённые, и я, не успев подумать, инстинктивно огляделась в поисках укрытия, будто делала это сотни раз. Сердце ушло в пятки. Шаги остановились. Кто-то дёрнул ручку, но дверь, к счастью, была заперта изнутри. С той стороны недовольно цокнули языком.

— Мара! — раздался женский голос, грубый, хрипловатый. — Если ты опять валяешься, клянусь, Бренна с тебя шкуру спустит! Подъём! Пятый коридор, малая лестница и западная галерея до рассвета! И не смей сказать, что не слышала!

Шаги удалились. Я стояла, не дыша, и слушала, пока не стало тихо. Мара. Значит, так зовут ту, чьё тело мне досталось. Или ту, чьё тело я отобрала. Меня передёрнуло от этой мысли. Но жалость — к ней, к себе, ко всем сразу — быстро смыло другим чувством, куда более приземлённым и знакомым. Паникой. Потому что кто бы ни была Мара, она, очевидно, должна встать, одеться и идти работать. Прямо сейчас. А я понятия не имела, где нахожусь, как здесь всё устроено и что делать, чтобы не выдать себя в первые пять минут.

Я заставила себя дышать медленно. Раз. Два. Три. Паника никогда никого не спасала. Сначала — факты. Комната служанки или уборщицы. Имя — Мара. Кто-то снаружи говорит о Бренне, о пятом коридоре и западной галерее. Значит, место большое. Очень большое. Похоже на дворец, поместье или что-то в этом роде. Судя по одежде, мебели и воздуху — не современность. Судя по следам на шее — здесь опасно. Судя по чужим обрывкам памяти — смертельно опасно. А значит, первое правило прежнее: не делать резких движений и сначала смотреть.

Я обернулась к ведру у стены. Вода в нём была мутной, тёмной, будто в ней полоскали сажу или золу. На поверхности плавал обгоревший клочок ткани — чёрный, с серо-серебристыми нитями по краю. Меня потянуло к нему почти против воли. Я наклонилась, подцепила лоскут двумя пальцами и тут же ощутила странное, режущее холодом покалывание, будто коснулась не мокрой тряпки, а тонкого льда. По коже побежали мурашки. В висках коротко ударило, и на миг всё вокруг потемнело.

Я увидела мраморный пол. Белый, с золотистой прожилкой. На нём — круг, вычерченный чем-то чёрным, маслянистым, и в круге рассыпался серый пепел. Кто-то торопливо стирал линии мокрой тряпкой. Кто-то дышал слишком быстро. Кто-то боялся, что не успеет. А потом в тёмной воде — отражение лица. Женского. Неясного. И снова тот же голос: «Ничего не осталось?» Другой, мужской, сухой: «Остаток смоют. Девчонка больше никому не расскажет». Меня отбросило обратно так резко, что я выпустила лоскут, и он плюхнулся в ведро.

Несколько секунд я просто стояла над ним, сжимая побелевшими пальцами край таза. Потом