Ретроградный Меркурий для попаданки - Олеся Герус

Олеся Герус

Ретроградный Меркурий для попаданки

Пролог

Если бы кто-то спросил меня утром, чем закончится этот день, я бы уверенно сказала: бокалом просекко, разгромным постом про транзит Юпитера и, может быть, третьим за неделю скандалом в комментариях. Асцендент у меня в тот день, признаюсь честно, обещал ровно это — никакого намёка на портал, никакого намёка на мужчину с мечом. Вселенная, как выяснилось, обожает чёрный юмор.

Пол под ногами моргнул. Не качнулся, не поплыл — моргнул, как экран с плохим сигналом за секунду до того, как он полностью гаснет. И я упала — вперёд, вниз, сквозь собственную квартиру, сквозь бокал, зависший в воздухе половиной глотка, сквозь всё, что я называла жизнью последние одиннадцать лет.

Я не рухнула в тронный зал под свет тысячи свечей, чего, признаться, подсознательно ожидала бы от приличного попадания в другой мир, начитавшись форумов о таких историях. Я рухнула в сырой подвал, пропахший воском, землёй и чужим страхом настолько густым, что его, казалось, можно было бы черпать ложкой. Прямо в центр меловых линий на полу, начерченных второпях, неровно, дрожащей рукой — я это поняла с первого взгляда, три года чтения натальных карт приучают глаз замечать, где рука дрогнула на развороте.

Круг полыхнул белым и тут же погас, будто устыдился собственной неаккуратности.

Семеро людей вокруг застыли с одинаковым выражением лиц — смесью ужаса и облегчения, как у грабителей банка, которые до последней секунды не верили, что план сработает. Кто-то выронил свечу, и та покатилась по камню, разбрасывая по полу маленькие огненные запятые. Кто-то издал звук, у людей обычно означающий "мамочки". Пахло горелым воском, мышами и, кажется, паникой в чистом виде — если бы у паники был запах, это было бы что-то среднее между потом и палёной шерстью.

Я лежала на боку, локоть отбит, во рту привкус меди, колени ободраны о неровный камень, а перед глазами всё ещё плясали пиксели последнего кадра моей прежней жизни: чат моего эфира, надпись "Ада, ты тут?", и я сама — с бокалом просекко, зависшая на полуслове где-то там, в другой вселенной, которая, видимо, уже начала жить без меня.

— Это не она, — сказал кто-то женским шёпотом, слишком громким для шёпота, и в голосе была та особая, дребезжащая интонация, с которой люди произносят вещи, отменяющие двадцать лет ожидания одной фразой. — Кассель, это не она. Посмотри на неё.

— А кто, по-твоему, должен был вылезти из круга, начерченного тобой? — ответил мужской голос, бархатный настолько, что хотелось проверить карманы. — Королева соседней державы с личным приглашением и подарочной корзиной?

Я села, потирая локоть, и обвела комнату взглядом, который на Земле безотказно работал на клиентах: чуть прищуриться, чуть склонить голову, всем видом показать, что ты уже всё поняла и просто ждёшь, когда поймут остальные. Здесь этот взгляд отразился от семи лиц, как от кирпичной стены, и ушёл в никуда, не оставив даже вмятины.

— Простите, — сказала я вслух, стараясь звучать так, будто падение в чужой подвал сквозь магический круг — рутинная часть моего дня, где-то между утренним кофе и проверкой почты. — Я, конечно, не в теме местного протокола, но у меня вопрос на миллион: кто вы такие и почему у половины из вас такой вид, будто вы сейчас коллективно решаете, жить мне дальше или нет?

Никто не засмеялся. Это меня насторожило больше, чем сам подвал, чем меловой круг, чем запах горелого воска, — я одиннадцать лет зарабатывала на жизнь тем, что умела рассмешить нервного клиента одной фразой, и полное молчание в ответ на шутку значило одно: аудитория настроена серьёзнее, чем я готова была признать.

Женщина, сказавшая "это не она", оказалась худой, лет пятидесяти пяти, с седыми прядями, выбившимися из-под платка на висок, и глубокими морщинами у рта — следом многолетней привычки поджимать губы перед тем, как соврать вслух. Она стиснула какую-то потрёпанную книгу так, что костяшки пальцев побелели, а на скуле дёрнулся мускул, будто она сдерживала не то крик, не то рыдание. Книга была её последним доказательством, что двадцать лет ожидания не прошли зря, и терять это доказательство женщина не собиралась ни при каких условиях.

— Свиток говорил о крови Сольмар, — произнесла она, обращаясь не ко мне, а к бархатному голосу, которого назвали Кассель. — Не о случайной чужестранке в нелепой рубашке.

Я опустила взгляд на свою футболку с надписью "Ретроградный Меркурий — не оправдание, а стиль жизни" и мысленно поаплодировала вселенной за исключительное чувство юмора: три часа назад я надевала эту футболку как шутку для своих подписчиков, а теперь она, кажется, служила главной уликой против меня на межпланетном суде.

— Свиток, — повторил Кассель со вкусом, будто пробовал слово на язык, — говорил о крови за пределами круга неба. Он не уточнял, что круг неба обязан заканчиваться ровно на континенте, дорогая Зарайя. Вселенная у нас нынче с широкими взглядами.

Он присел на корточки напротив меня, аккуратно, чтобы не испачкать полы длинного плаща в свечном воске, и посмотрел на меня с любопытством человека, разглядывающего редкую монету неясного происхождения: то ли подлинник, то ли подделка, и если подделка — то насколько дорогая и кто за неё в итоге заплатит. У него было узкое, породистое лицо, тонкие усы, аккуратно подстриженные, и глаза настолько внимательные, что я почувствовала себя единственным экспонатом на пустой выставке.

— Как тебя зовут?

— Ада, — сказала я и, не удержавшись, добавила: — Стрельцова. Хотя, судя по вашим лицам, фамилия вам ни о чём не скажет, так что можете звать просто Адой, которую вы, кажется, вызвали случайно. Или не случайно. Вы уж определитесь между собой, а то у меня от вашего спора голова кругом, а она у меня и без того сегодня прошла сквозь два мира.

— Или не случайно, — произнёс кто-то от дальней стены, и этот голос не был похож ни на один из услышанных мной за последние две минуты.

Низкий, ровный, без единой лишней интонации — будто говорящий давно решил, что эмоции в голосе так же неуместны, как крик в библиотеке. И почему-то именно от этого голоса у меня по позвоночнику пробежал холодок, какого не вызвал ни один взмах перепуганных рук остальных семерых. Я повернулась.

Он стоял в тени у лестницы, там, где свет свечей уже не доставал, — и это было единственное разумное