Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

Своенравная Жена тайного советника

Пролог

Особняк на Фонтанке достался Лавру Дмитриевичу Верскому на его двадцать первый день рождения, в конце апреля, когда лёд уже сошёл с рек и каналов. Отец прислал бумаги с курьером, не явившись лично, что было вполне в его духе. Письмо было кратким, почти деловым: дескать, завещание составлено и после его князя Северского смерти, Лавр получит земли, за вычетом вдовьей доли, титул и две первые буквы отцовской фамилии, что были отъяты у него при рождении, как у бастарда. Пока же он дарует признанному сыну малый особняк семьи, и пусть тот распоряжается им по своему усмотрению. Лавр прочёл письмо, сложил, убрал в ящик стола, не посчитав нужным ответить. Это тоже было вполне в его духе.

Теперь в гостиной первого этажа сидели трое: Серёжа Корф, длинный и лопоухий, с неизменной табакеркой в руках, Антон Мещеряков, пивший вино с видом человека, мыслящего о судьбах мира, не меньше, и сам Лавр. Он сбросил раздражающий парик с темноволосой головы и сидел в кресле у окна, расстегнув воротник рубашки, без сюртука. За окном темнело. Фонари на набережной Фонтанки покачивались под порывами ветра.

— Слышал, — сказал Корф, засовывая очередную порцию табака в свой крупный мясистый нос, — Борецкий говорит, что отец твой ожидал благодарственного визита. Уже три недели ожидает.

— Пусть ждёт.

— Лавр, — Мещеряков отставил бокал, — это всё же особняк. Не перчатки.

—Не поверишь, друг мой, но я заметил. — Лавр не повернул головы от окна. — Ему шестнадцать лет не было дела, ни до меня, ни до моей матушки. Мне же теперь нет дела до него.

— Тогда зачем взял особняк? — спросил Корф без насмешки, просто так.

Лавр помолчал.

— Потому что он мне должен, — сказал он наконец. — И потому что мать моя последние годы жила в двух комнатах над чужой прачечной. — Он наконец обернулся. — Этого достаточно?

Корф кивнул, не стал развивать. Мещеряков долил себе вина.

Должен. Слово было точным и холодным, а точность Лавр Дмитриевич предпочитал всему прочему. Не «признал», не «раскаялся», не «предложил руку примирения» — всё это звучало бы фальшиво, и отец, видимо, это понимал, потому тоже не употреблял подобных слов в письме. Между ними существовал молчаливый договор, лишённый теплоты: старый князь Северский получал наследника и продолжателя дара, Лавр получал имя и имущество. Оба делали вид, что это вполне справедливый обмен.

Лавр не был уверен, что это так. Но кресло было удобным, а особняк теплым, крепким, и располагался недалеко от университета. А ещё он умел терпеть несправедливость, когда то было ему выгодно.

— Кстати, — сказал Мещеряков, — Стоянов говорят ожидает появления на свет первенца, со дня на день.

Лавр недобро покосился на друга и залпом осушил свой бокал.

Михаил Стоянов, блестящий, кудрявый, с манерами человека, который никогда не сомневался в собственном праве. Первый по успеваемости на первом курсе, первый на втором, пока Лавр не вышел вперёд на третьем. Возможно, именно этого Стоянов так и не простил, потому что привык быть первым и не умел проигрывать. Он и раньше посмеивался над неуклюжим бастардом, но делал это изредка, лениво, почти нехотя. Теперь же вражда стала привычной, почти ритуальной: каждое сказанное друг другу слово было острым, как бритва, и всегда целило в самое больное место противника.

А потом Стоянов взял в жёны Анну Петрищеву.

Аннушка. Лавр не позволял себе думать об этом часто. Не потому, что было больно, хотя было, а потому что думать об этом значило думать о Стоянове, а Стоянов занимал и без того слишком много места в его голове.

Анна была единственной из всего их круга, кто с самого начала смотрел на него без любопытства и без превосходства. Просто смотрела, как на человека. Он тогда только появился в свете, неловкий, в слишком новом платье, которое явно шили наспех, с манерами, которым его обучали всего три месяца, и никак не могли обучить как следует. Он слышал, как за спиной шептались: бастард, мать актриска, признали из жалости. Анна не шептала. Она спросила, читал ли он Лафатера, и они проговорили час о физиогномике и характере.

Он тогда решил, что она оценила его настоящего, и он уже почти набрался храбрости начать ухаживания. Но к тому моменту оказалось, что она уже дала согласие Стоянову.

Лавр не упрекал её ни тогда, ни после. Она была вольна в своём выборе. Михаил Стоянов был блестящий, богатый, красивый, наследник древнего дара. Законный сын князя Северского был тогда еще жив, и Лавру не приходилось надеяться на большое наследство. Так что, он прекрасно понимал логику этого выбора. Не упрекал. Но когда получил известие о свадьбе, полночи просидел над задачей по теории вариативности грядущего, выводя цифры на бумагу снова и снова, пока не рассвело.

— В свете болтали о проклятье, — добавил Мещеряков задумчиво, будто продолжая мысль. — Что супруге инициированного князя Стоянова не пережить родов — дело опасное.

— Болтают всегда, — отозвался Корф.

Лавр смотрел в окно. Ветер будто успокоился, фонари теперь весели спокойно, не двигаясь. Он знал, лишь, что роды у Анны начались. Медальон жег грудь. Мелкая сентиментальная блажь с его стороны. Медальон с раздобытым через подкупленную служанку, локоном огненно-рыжих волос. Его он зачаровал так, что в случае опасности для Анны он нагревался. Только вот что за угроза сейчас — роды сами по себе дело достаточно опасное, а может, над ней уже нависло проклятье.

Лавр слышал о проклятье. Весь свет шептался о нем. Это была одна, из тех историй, что студенты рассказывают друг другу еще на первом курсе. Наибольший интерес у всех вызвали тайны старых дарованных родов, а у Стояновых такая имелась. Якобы основатель рода, в ночь летнего солнцестояния выкрал у водяного дочь, и увез далеко, далеко. Та хоть и любила своего похитителя, да только угасала оторванная от родных вод, возможно потому не пережила роды и испарилась утренним туманом, сразу как привела на свет дитя. Узнав о случившемся, водяной проклял весь стояновский род. Странность состояла в том, что проклятье миновало самих князей и ложилось на их жён: те, подобно дочери речного владыки, умирали с первым криком своего ребёнка.

Верский изучал теорию вероятностей, он умел считать.