Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

Проклятья были вещью ненадёжной — иные угасали, иные переиначивались, иные оказывались просто совпадением, возведённым в закономерность. Слишком мало исходных данных у него было, для точного ответа. Он не знал наверняка. Никто не знал наверняка.

Стоянов рискнул. Или не подумал. Или подумал и решил, что удача будет на его стороне, в этом он был весь, в этой уверенности, что удача всегда на его стороне.

Вдруг медальон нагрелся до такой степени, что Лавр зашипел. Он поспешно сдернул цепочку с шеи, и сбросил на диван. Он в ужасе смотрел на раскаленный медальон, уже не чувствуя боли от Ожегов ни на груди, ни в руке.

Вошёл лакей, молодой, ещё не обтёрся на новом месте, держался как на иголках.

— Господин Верский, — сказал он, — Вы просил проследить за вашей сигнальной лампой. Она замерцала.

Лавр побежал в кабинет, и достал из ящика двусторонний блокнот. Дорогой артефакт, как правило использовался высокопоставленными чиновниками для быстрой экстренной связи. Лавр же смог зачаровать подобную пару самостоятельно. Второй экземпляр находился сейчас у личной горничной Анны, которая за весьма ощутимое вознаграждение сообщала Верскому важные новости из дома Стояновых.

Сообщение уже проявилось полностью. Лавр прочёл один раз, потом ещё раз — медленно, словно надеялся, что при втором прочтении слова окажутся другими.

«Анна Николаевна не перенесла родов. Господь забрал её нынче ночью».

Он закрыл блокнот. Положил на колено. Смотрел на него, как смотрят на предмет, смысл которого не вполне доходит.

Корф и Мещеряков зашедшие вслед за ним, молчали. Они видели его лицо.

— Лавр? — негромко спросил Корф.

— Всё хорошо. — Голос прозвучал ровно, он сам удивился. — Выйдите.

Они вышли без лишних слов, оба умели слышать, оба чувствовали, когда не стоит задавать вопросы.

Лавр остался один.

Фонтанка плескалась под окном. Фонарь качался.

Он попробовал думать: умерла. Анна умерла. Но мысль была как чужая, не укладывалась в то, что он знал об Анне. Живой, говорившей о Лафатере, с не меньшим жаром, чем о Лафонтене. Смеявшейся чему-то прикрывая изящной ладошкой рот. Живые не умирают так легко, просто потому что кто-то не подумал или не захотел думать. Это несправедливо — и он понимал, что природа не знает морали, мир не обязан быть справедливым, он сам всю жизнь тому свидетель. Но что-то в груди всё равно сжало сердце в тиски, и не желало отпускать.

Он встал. Прошёлся от окна к стене и обратно. Остановился.

Мерзавец Стоянов. Стоянов знал о проклятье. Любой образованный человек знал. И всё же он взял её в жёны и не позаботился. Не успел, или не захотел, или решил, что проклятье обойдёт стороной именно его, потому что Стояновы всегда так решали, с этой своей спокойной родовой гордостью, которая граничила с самонадеянностью и никогда не знала собственных границ.

Лавр почувствовал что-то тёмное и острое, что не было горем, а было злее. Горе было глубже, горе сидело молча. А это — поднималось к горлу и требовало слов, которые лучше было не произносить вслух в пустой комнате, потому что произнесённое вслух становится обязательством.

Он произнёс.

— Я найду способ, — сказал он тихо, сам себе, в окно, в Фонтанку, в покачивающийся фонарь. — Не сейчас. Но найду.

Это не было красивой клятвой. Он не умел давать красивых клятв, его не обучали такому в двух комнатах над прачечной. Это было просто решение холодное, как фамилия его отца, как слово «должен». Он умел ждать. Умел считать. Умел работать, в этом его никто не превзошёл, даже Стоянов на пике своей блестящей первокурсной славы.

Лавр постоял у окна ещё немного, потом повернулся, собираясь позвать Корфа и Мещерякова обратно, но тут снова решил открыть блокнот и вывел дрожащей рукой.

«Что с ребенком»

Не прошло и пяти минут, как проявился ответ:

«Девочка. Живая. Нарекли Елизаветой»

Живая.

Что-то странное сделалось внутри — не злость, не горе, что-то третье, чему он не нашёл названия и не стал искать. Он убрал блокнот в ящик стола и позвал лакея.

— Позови господ Корфа и Мещерякова. И принеси ещё вина!

Глава 1

Глава 1

День шестого ноября одна тысяча семьсот девяносто шестого года начался для Лизы так же, как начинались все остальные дни в стенах Императорского Университета Волхования и Чародейства. Она проснулась в полутьме дортуара, наспех умылась ледяной водой из кувшина и поспешила одеться. Казакин оказался не по погоде лёгким — тонкое сукно не держало тепло, а ноябрьский ветер уже гнал по мостовой не только мокрые листья, но и мелкую снежную крупу. Лиза шла, прижав локти к бокам, сетуя на собственную непредусмотрительность. Достаточно было захватить булавку с чарами тепла –– итог собственной курсовой работы, и теперь не пришлось бы мучаться. Но утром она была в состоянии думать только о дипломе.

На прошлой неделе она сдала комиссии экзамен по артефакторике. Заключение комиссии — вместе с дипломом о прослушанных женских курсах — должно было открыть ей место преподавательницы, пусть пока только в небольшом женском отделении. Каждый раз, как она об этом вспоминала, внутри что-то сжималось — не от страха, а от нетерпения, почти болезненного. Оставалось только благодарить Господа и государыню, что повелела открыть эти курсы. Ещё полвека назад сама мысль об университетском образовании для женщины казалась дерзостью, граничащей с помешательством.

Удар колокола пришёл со стороны Петропавловской крепости.

Один. Пауза. Второй. Третий.

Лиза остановилась. Несколько прохожих на улице тоже замерли — торговец с лотком, двое студентов в форменных шинелях, пожилая дама с корзиной. Мужчины сняли шапки и принялись креститься. Потом грохнул пушечный выстрел, за ним второй, третий — далёкие, глухие, точно раскаты грома.

Лиза поняла. Руки вдруг стали совсем холодными — не от мороза.

Три колокольных удара и три пушечных выстрела. Другого значения этому сочетанию она не знала.

Императрицу Лизавета видела дважды. Первый раз — в детстве, мельком, на церемонии представления ко двору одарённых отроков: большой зал, запах воска и парчи, и далёкая фигура на троне, от которой исходило что-то тяжёлое и почти непереносимое — то, что Лиза тогда назвала для себя «величием», не зная лучшего слова. Второй раз — месяц назад, вместе с дядюшкой, который хлопотал за право племянницы преподавать. Величие никуда не делось, но теперь за ним проступала усталость — в опущенных плечах, в том, как Екатерина держала руки на подлокотниках, точно опираясь на них. Тем не менее она пообещала